Патриот. Смута. Том 15 (СИ) - Колдаев Евгений Андреевич - Страница 39

Ситуация накалялась. Этот упертый воевода не желал признавать никакой иной власти. Для него было важно чей я человек. И думал он, что раз не Шуйским я направлен, то воровской царь, а никакой не господарь.

— Я, Михаил Борисович, Смоленск освободить пришел от шляхты. Давай с этого начнем.

— За это спасибо. Только от одного освободить, а другими-то что? Заменить?

И не боялся он, что вокруг сотня моих бойцов, бояре, служилые люди. Говорил спокойно, взвешенно.

— Михаил Борисович. — В голосе моем послышалась сталь. Не желал я допускать сомнений в своих намерениях. — Сапега с армией своей вон, уходит. А ты все не веришь мне.

— Верю. Отчего не верить. Вышел, говорю с тобой. Только, такой уж я человек, понять хочу. Кто ты? Чьих будешь?

— Так уж вышло. — Усмехнулся я. — Что ничьих. Земле Русской служу и делаю то, что для нее потребно. Сейчас вот Смоленск от осады освобожу и на север. Там еще один Деметриус вылез. Надо его спросить, откуда такой некрасивый.

Видимо с Шеиным говорить надо как-то иначе. Подобрать ключик к этой упертой скале. Он тем временем нахмурился, уставился на меня.

— Сапега говоришь, отходит. Почему без боя? И… Где Жолкевский, где Сигизмунд? Может…– Он скрипнул зубами. — Может Москву ты им всем сдал?

Люди вокруг напряглись, переглядывались. Батюшка, явившийся вместе с Шеиным, даже попытался ему что-то сказать, но тот резко руку поднял. Мол я здесь главный, я говорю, а вы все помолчите. Я здесь вождь, я решаю сдавать город или нет.

— Воевода. Жолкевский и десять тысяч его шляхтичей кормят червей где-то в поле не доходя Можайска. Там еще монастырь сожженный есть. — Я уставился ему прямо в глаза. — Король Жигмонт, мой пленник. Недавно помнишь, стрельба, паника, шум гам ночью были. — Улыбнулся криво. — Так то я.

— Диво.

Все же мне удалось поколебать его уверенность.

— Если не веришь, да у любого из войска спроси. Ивана спроси Зубова. Он же твой человек. Смоленский. Он здесь ляхов бил, пока вы крепость держали. Голицына слово разве не значит ничего? Воротынский, что над стрельцами стоит, его слово?

Он прохрипел что-то. Кашлянул в кулак.

— Я не боярами ставлен, воевода. А царем.

— Шуйский…– Я усмехнулся. — Так уж вышло, скинут был Мстиславским. Ну а я… Я на царский трон не сажусь. Я Собор Земский собираю.

— Собираешь…– Повторил он за мной. — Собор.

— Михаил Борисович, да что мы тут припираемся. Ты же лекарей моих в город впустил. Мы тебе обозы сейчас подведем, накормим.

— Я пустил. Городу еда нужна позарез, и порох, и свинец. — Отчеканил он. — Но я для себя понять хочу, кто ты такой.

— Ох и серьезен ты… — Я усмехнулся. — Войско за мной идет. Господарь, воевода. Если Земский Собор скажет… А если не скажет, то и не царь. Поеду со шведом воевать, коли надо, а коли надо с оторвой. Мы с тобой похожи, Михаил Борисович. Мы Отечеству служим.

— Отечеству. — Он словно распробовал на вкус это слово. — Отечеству. — Повторил, вздохнул. — Видно в отечестве все сильно поменялось за эти месяцы. Многое. Смута свое истинное лицо показала.

Замолчал, смотрел на меня, а я на него.

— Что, правда Жолкевского побил? На поле?

О, это победа. Понял он, что не враги мы, за одно стоим.

— Да.

— И что, всех шляхтичей?.. — Глаза его прищурились.

— То не моя заслуга и не мой грех, воевода. — Я мотнул головой. — Прокопий Петрович, царство ему небесное, на лагерь штурм повел. Приказа моего ослушался.

— Вот же старый черт. И прямо всех? — Шеин мотнул головой. — Да… Большое дело этим напыщенным индюкам показать, что и мы кое чего стоим. — Перекрестился, повернулся к батюшке. — Отец Серий. Думаю… Мыслю верно сделали мы, что людям этим ворота открыли. Долго сидели мы, многое в царстве сменилось, но… Верю я этому воеводе. Хоть и молод, но… По глазам вижу достойный и славный боярин. Езжай, звони в колокола. Вели никакого вреда и хитрости лекарям не чинить. Чтобы во всем гарнизон им, чем мог помогал.

Стоящий рядом в бронях и рясе мужчина кивнул, поклонился воеводе, мне.

— Храни господь защитников земли русской. — Проговорил, перекрестился и отправился в город.

Дальше началась рутина. Мы с Шеиным обсудили как он просидел осаду. В основном в ключе того, что городу нужно для восстановления сил. Что для крепости потребно. Утром в столицу помчится гонец со славными вестями — ляхи отходят, Смоленск деблокирован. Славная победа русского оружия свершилась.

Слушал и я на душе, не смотря на победу, тяжкое бремя было.

Если сложить воедино то, что говорил Шеин и рассказы о бесчинствах шляхты Ивана Зубова, то выходило, что смоленщине не один год раны зализывать. Да и не все еще кончено. Сапега — то войска уведет, а еще на юге казаки. Их там несколько тысяч. Каких-то, я надеялся, удастся использовать через влияние Заруцкого. Переговоры намечены на завтрашний день. Должны от них послы вновь прибыть. Или все воинство подойти. Все же я им предложил некоторый вариант сотрудничества. Откажись они, мы их перебьем. По крайней мере они так должны считать и верить в это.

Но, помимо этих казаков, есть еще откровенные разбойники, заполонившие смоленщину и, скорее всего, окрестные земли. Еще, уверен, несколько городов качается, они не лояльны никому, ни мне, ни кому бы то ни было.

Нужно рассылать гонцов во все концы, и этим я тоже занялся. Писари мои из обоза начали, пока еще было достаточно света, писать тексты, списки. Подписи я должен был ставить свои, как и печать, за которую использовал перстень с единорогом. От Шеина тоже потребовал участия, чтобы знал народ русский, что воевода смоленский подтверждает освобождение города.

Но была еще проблема — бежавшие поляки. Где они, сколько их? Конечно, в большей степени это проблема Сапеги. Но они могут и у нас на протяжении всей границы отсюда на север и юг разбойничать. Если смотреть южнее, там все больше казацкого влияния, поскольку все ближе к запорожью и там, я был уверен на все сто, будут встречаться отходящие от Смоленска отдельные банды. А на север, там конгломерат противостоящих Сапеге сил, и туда может потянуться католическая шляхта Великого княжества Литовского. И с ними мне на севере придется схлестнуться. Люто сойтись в бою не на жизнь, а на смерть, потому что они не столько враги новому великому гетману и все там прочее, что Сапега себе придумал, но еще и Руси, моей России.

Смеркалось.

От Сапеги примчался вестовой, сообщил, что на рассвете с первыми лучами солнца на нейтральной территории, к югу от города, канцлер предлагает встретиться и подписать бумаги. Их проект был прислан мне для прочтения заранее.

Дело хорошее. Мы пока не настолько доверяли друг другу и не были союзниками. Нас пока что объединяли общие цели.

Я пробежался взглядом. Писано было криво, косо. Все же письма читать сильно отличается от печатного, привычного мне текста, но за время пребывания в этом времени читал я сам многое. И сметы, и учетные книги, и переписку явную и тайную, и дневники, и чего только еще не доводилось. Много, очень много всего.

Бумаг было несколько.

Первая о взаимном признании и добрососедстве. В ней, если быть кратким, излагалось, что Великое Княжество Литовское в лице гетмана, канцлера и маршалка, сожалеет о том, что Сигизмунд начал войну с целью захвата Смоленска. И раз военная удача озвученному выше господину не сопутствовала, значит дело это не богоугодное и противное Речи Посполитой и ее целям. Канцлер обязывался увести войска за границу, признавал ее нерушимость и устойчивость. Никаких претензий к русской стороне не предъявлял и считал законным владение московитами Смоленском, Северской землей и всеми прочими землями, которые на момент начала похода Сигизмунда включены были в московское царство.

И конечно же Сапега признавал меня господарем и претендентом на царский престол московского царства, если конечно, по законам этого царства, избирательный орган выберет меня таковым. А я взамен признавал его гетманом, канцлером и временным наместником Великого Княжества Литовского и представителя его на сейм, как лица управляющего княжеством.