Криминалист 12 (СИ) - Тыналин Алим - Страница 30

К десяти утра как и полагалось, я приехал в отдел и сел писать объяснение. Рапорт с места я сдал ночью, полиции штата, получилось одиннадцать страниц со схемой.

Объяснение заняло отдельный документ, для Бюро, пишут его иначе. Сухо, по пунктам, без слов «мне показалось» и «я предположил». Только действие, время, расстояние и направление.

Вышло девять страниц. Печатала Дороти, я диктовал стоя у окна, потому что сидеть после той ночи не получалось.

В четверг со мной говорили двое из инспекционного отдела. Фамилии Феррис и Кинкейд, обоим лет по сорок пять, в темно-серых костюмах, с одинаковыми блокнотами в коричневых обложках.

Кабинет на третьем этаже здания на Пенсильвания-авеню, стол, три стула, лампа под потолком, вентиляционная решетка привычно гудела. Окон нет.

Феррис задавал вопросы, Кинкейд писал. Потом они менялись.

Вопросы шли по кругу, это делается намеренно. Одно и то же спрашивают трижды, в разной последовательности, чтобы поймать на нестыковках.

Сколько футов до цели. Какое было освещение. Направление ветра. Слышал ли я предупреждение маршала Донована. Сколько выстрелов сделал до первого попадания. Куда ушла первая пуля. Почему не стрелял в убегающего.

На последнем вопросе Кинкейд поднял голову.

— За ним, дальше по дороге, стоял тягач с водителем в кабине, — сказал я. — Справа, на пустыре, лежали двое. Один, возможно, еще дышал. Промах получился на четыреста ярдов в сторону, пуля ушла неизвестно куда.

Кинкейд записал мои показания и больше к этому не возвращался.

Второй разговор состоялся во вторник, первого мая, уже после того, как лаборатория дала заключение. Из тел извлекли две пули, обе тридцать восьмого калибра, обе из моего «Смит-Вессона».

Совпадение по нарезам и по следам бойкам на гильзах. Никаких сюрпризов, я и не утверждал ничего другого.

Прокуратура штата по округу Принс-Джорджес вынесла решение четвертого мая. Правомерное применение оружия, состава преступления нет, дело закрыто без передачи большому жюри. Копию мне принесли седьмого, в понедельник, вместе с письмом о восстановлении в оперативной работе.

Все это время Бюро трясло по причинам, никак со мной не связанным. Двадцать седьмого апреля исполняющий обязанности директора подал в отставку, тридцатого в кресло сел новый человек из Агентства по охране среды, всюду говорили только об этом.

В такие времена бумаги двигаются по инстанциям мгновенно либо вообще не шевелятся. Мне повезло с первым вариантом.

Время моего отстранения я использовал на свое расследование.

Наколку с левого предплечья убитого я пробил по армейским учетам за девять дней. Помогли отпечатки.

Оба покойника служили и состояли на воинском учете, их карточки быстро нашлись.

Кеннет Дрисколл, двадцать восемь лет, уволен из армии в семидесятом году. Стэнли Ковач, тридцать один год, уволен в том же году, с разницей в четыре месяца. Прописка у обоих в Филадельфии, на северо-востоке, в двух кварталах друг от друга.

Я запросил филадельфийское отделение и в четверг получил тонкую папку. Такер Фрэнк Дж., сорок девять лет, официально э владелец транспортной конторы на Делавэр-авеню, шесть грузовиков, склад, договор с портом. Ни одной судимости. Три ориентировки за полтора года, ни одного обвинения.

Я завел карточки. Отдельную на каждого установленного человека, эпизод и транспорт. Разложил по частям, свел по датам.

Вскоре у меня набралось девятнадцать карточек, в них прослеживалась одна закономерность. Между заказом и акцией у синдиката Такера проходило от девяти до четырнадцати дней.

Именно столько, сколько нужно, чтобы приехать, осмотреть место, отработать подход и уехать обратно.

Николь за эти дни ни разу не спросила, как я себя чувствую. Она сделала иначе, переставила смены так, чтобы три вечера из четырех оказаться дома. Я заметил это только на второй неделе.

Оружие мне вернули утром седьмого мая, под роспись, в оружейной комнате в подвале. Барабан, шомпол и чистку сделали при мне.

Когда я вышел на улицу, то понял, что впервые за это время плечо оттягивает привычная тяжесть.

Через два дня, в среду, в двадцать минут девятого утра, меня вызвал Томпсон.

В этом кабинете я бывал немало раз, окно выходит на Девятую улицу. На столе стеклянная пепельница, чистая и вымытая, поставленная точно по центру, как памятник. Рядом пачка мятных леденцов «Лайф Сейверс», пустая на две трети.

— Садись, — сказал Томпсон, не поднимая головы от бумаг. — Дверь прикрой.

Я сел.

Он дописал строчку, отложил ручку и посмотрел на меня поверх очков.

— Восстановлен?

— С понедельника, сэр.

— Я читал заключение. — Он подвинул леденец в рот и заговорил, перекатывая его между зубами. — Феррис написал про тебя четыре страницы. Знаешь, что там сказано? «Действия агента соответствовали обстоятельствам, оценка обстановки профессиональная». Знаешь, сколько раз я видел такую формулировку от инспекционного отдела за двадцать два года?

— Не знаю.

— Дважды, — сказал Томпсон. — Второй раз сегодня. Но тебе не привыкать.

— Я никак не могу привыкнуть.

— Ты уж постарайся. — Он взял со стола лист и щелкнул по нему ногтем. — Четырнадцатый день.

— Простите?

— Четырнадцатый день без табака. Считаю заново, с двадцать шестого апреля. Предыдущий отсчет сорвал конечно же, ты, в семь утра, на кухне у зятя. Я тогда докурил до фильтра и подумал вот о чем. Сначала о том, хорошо, что ты остался цел. А потом о том, что этот парень сведет меня в могилу раньше сигарет.

— Я тоже рад вас видеть, сэр.

Томпсон хмыкнул и перекинул через стол папку.

— Иллинойс, — сказал он. — Читай.

Я открыл. Телетайп, две страницы, шапка спрингфилдского отделения, время передачи вчера, двадцать три сорок.

— Федеральная тюрьма строгого режима в Марионе, — сказал Томпсон, пока я читал. — Южный Иллинойс, полторы сотни миль ниже Сент-Луиса. Ее построили в шестьдесят третьем вместо Алькатраса и с тех пор называют самой защищенной тюрьмой в стране. В ночь с восьмого на девятое мая из запертой одиночной камеры пропал заключенный. Камера заперта, решетки целы, замки в порядке, надзиратели на посту, коридор весь просматривается. Человека нет.

Я дочитал фамилию и поднял глаза.

— Тут сказано, что сбежал Кастелло.

— Винсент Кастелло, — подтвердил Томпсон. — По прозвищу Бритва. Сорок четыре года. Правая рука Фрэнка Такера. Главы так называемого синдиката Такера, кажется, ты знаком кое-с-кем из его участников.

Я упорно молчал.

— Вот именно, — продолжил Томпсон. — Ты у нас единственный человек в отделе, у кого на столе лежит папка с этой фамилией. Девятнадцать карточек, я смотрел. Аккуратно разложено, кстати.

— Кастелло собирались склонять к показаниям?

— Ну конечно. Отдел организованной преступности трижды за зиму вел с ним переговоры. Он торговался, тянул время и требовал гарантий. Восьмого мая, за девять часов до исчезновения, они приехали к нему в четвертый раз и, судя по донесению, ушли довольные.

— И в ту же ночь он пропал.

— Совершенно верно. — Томпсон вынул леденец, посмотрел на него и убрал обратно. — Начальник тюрьмы вчера в полночь докладывал по телефону в Бюро тюрем и, судя по всему, кричал как резаный. Версий у него две. Подкуп половины смены или, я цитирую дословно, «нечто необъяснимое». Побег из федерального учреждения наша подследственность, независимо от того, что там думает начальник тюрьмы.

— Спрингфилдское отделение уже на месте?

— С шести утра. Двое из представительства в Марионе, старший агент Прайс. Люди толковые, только у них таких дел не было ни разу за всю карьеру, потому что из этой тюрьмы не сбегают. Ни разу за десять лет. — Томпсон снял очки и потер переносицу. — Ты поедешь один. Дэйв мне нужен здесь, у него филадельфийская линия и надо отработать три повестки на неделе. В Марионе у тебя будет поддержка местных, транспорт и связь, а работать по камере будешь сам.