Падение Левиафана (СИ) - Старый Денис - Страница 46

Сипахи, размахивая саблями и паля из пистолетов, а чаще так из луков посылая стрелы, с диким воем обрушились на русские порядки. И напоролись на сплошную стену свинца. Залпы грянули сразу с двух сторон. Расстояние между каре в двести-триста шагов могло бы стать причиной трагического попадания по своим из неточных гладкоствольных ружей. Но сейчас всё пространство между ощетинившимися квадратами было забито кипящей массой турецкой конницы. Лошади и всадники приняли на себя весь перекрестный огонь.

Этот свинцовый шторм просто смел, размазал по степи первую волну отважных, но безрассудных сипахов. Вторая попытка прорваться вперед захлебнулась в крови под безжалостным фланговым ударом соседних каре. Под мерный, гипнотический бой барабанов, прикрывая друг друга, «коробочки» медленно и неотвратимо отползали к своим защитным линиям.

А в это время на ничейной полосе разворачивалась своя, тихая, но не менее страшная трагедия. Русские снайперские «тройки», сеявшие панику на турецких батареях, вынуждены были откатываться вслед за пехотой. И здесь их ждал смертельный сюрприз. У турок тоже нашлись меткие стрелки, вооруженные штуцерами с новейшими конусообразными пулями, бившими убийственно далеко и точно.

Началась безжалостная дуэль среди дыма и трупов. Русские тройки возвращались или меняли позиции не в полном составе. Выжившие, стиснув зубы и надрываясь, тащили на себе окровавленных товарищей. Но всё чаще эти пробитые навылет бойцы, хрипя и кашляя кровью, умирали прямо на руках своих побратимов, так и не добравшись до спасительных русских окопов. Сражение перемалывало человеческие жизни, не делая различий между героями и трусами.

Тем временем, сквозь густую пелену порохового дыма, скрывшую гнилое озеро, что разделяло две русские армии, доносился утробный, раскатистый гул. Сражение на Перекопском участке вспыхнуло с новой, яростной силой. Конные вестовые летели один за другим — штабы Южной и Донской армий работали как единый часовой механизм, дублируя каждое донесение.

— Петр Петрович углядел, что мы тут лихо воюем, и решил не отставать, — усмехнулся Матюшкин. Он случайно перехватил взгляд Гаврилова — в глазах изломанного фельдфебеля читалось почти фанатичное, благоговейное преклонение перед железной волей командующего.

— Да не пойдут они… южные осторожные, — пробормотал тихо, почти не слышно, Гаврилов.

— Позволю себе, ваше высокопревосходительство… Не пойдут южные. Осторожные они, — тот же полковник подхватил слова сержанта Гаврилова.

«Вот же курва!» — мысленно кричал Гаврилов, давая себе же слово, что больше не скажет ничего даже шепотом.

— Полковник, не могу не согласится, — раздраженно сказал Матюшкин. — Но тогда придется быть мне более решительным.

А тем временем, в долине между оборонительными линиями сипахи умывались кровью. Они раз за разом атаковали. Не было никого, кто мог бы остановить бессмысленные потуги прорвать малые каре.

В то же время пехотные турецкие линии только-только начали разворачиваться, причем трусливо жались вдалеке от так и не отбитых артиллерийских позиций. Русская тяжелая артиллерия работала методично и страшно: чугунные ядра в щепки разносили лафеты вражеских пушек, а шквал картечи безжалостно выкашивал мечущиеся остатки орудийной прислуги и османских офицеров.

— Господин командующий! Дозвольте выдвинуться тачанками! — этот отчаянный выкрик разорвал напряженную тишину штаба.

Матюшкин, как раз выстраивавший в уме следующую фазу плана активной обороны, недовольно нахмурился. Он вновь прильнул к окуляру зрительной трубы, которую все же предпочел несовершенному биноклю. Русская пехота, выполнив ложный отход, уже подтягивалась к своим брустверам. Маневр сработал блестяще: разъяренные сипахи, закусив удила, раз за разом бросались на ощетинившиеся штыками русские каре, оставляя у их подножий горы конских и человеческих трупов.

Но конных у турков, казалось, что только прибывает. Оказавшиеся почти что не у дел, они стремились проявить себя, отомстить за все и даже наперед. Отступить турецкой кавалерии, которая еще не так чтобы вообще участвовала в сражениях, только что и гоняясь по степи за русскими иррегулярами. Такое отступление неизменно означало позор и плаху.

Османы, для которых тактика ощетинившихся огнем квадратов была непостижимым, дьявольским фокусом, упрямо верили: еще один натиск — и хоть одно каре дрогнет, рассыплется, открывая кровавый коридор для отважных всадников. Но русские солдаты не давали врагу ни единого шанса.

— Ваше высокопревосходительство, — напомнил о себе капитан.

Фельдмаршал оторвался от трубы и вперил тяжелый взгляд в просившего офицера. Это был капитан Григорий Иванович Орлов — человек хмурывый, битый, прошедший сквозь огонь еще Петровских войн.

— Испытать тачанки? Хм… Дозволяю, — несколько сомневающемся тоном процедил Матюшкин. — Но слушай меня крепко, капитан. Если твои маневры хоть на волос затруднят отход пехоты за оборонительный вал — я обвиню тебя в несостоятельности. Разжалую в рядовые и поставлю вон… под начало фельдфебеля Гаврилова! — он кивнул на сидящего на столе сержанта.

Но угроза отскочила от Орлова, как пуля от кирасы, когда бьет по касательной. Суровый ветеран расплылся в совершенно мальчишеской, хищной улыбке. Откозыряв, он в мгновение ока взлетел в седло и, пришпорив коня, помчался к своим позициям.

Он спешил к своему секретному резерву. Всего семь легких рессорных повозок. Но на каждой из них, на специальных вертлюгах, были смонтированы скорострельные карронады. Это оружие прибыло в Донскую армию со свежим пополнением буквально две недели назад. К своему внутреннему раздражению, старый степной лис Матюшкин так до конца и не понял, как именно применять в классическом полевом бою эту диковинку.

Конечно, в ту эпоху еще никто не додумался назвать эти ощетинившиеся стволами повозки прообразом танков. Да и слово «тачанка» было странным. Но разве поспоришь с государем? Если есть лишние зубы, то можно рискнуть. Но ведь головы лишней точно нет.

И вот семерка тачанок Орлова, взметая пыль, уже летела наперерез отступающим каре, чтобы сказать свое веское слово и с ходу вкатиться прямо в пасть атакующей турецкой коннице.

Копыта коня капитана Орлова рвали сухую землю. Он летел к неглубокой лощине, где, скрытые от глаз неприятеля до поры до времени, стояли его экипажи. Семь легких, специально усиленных рессорных повозок, запряженных лучшими, самыми резвыми конями. На каждой, на крепких поворотных вертлюгах, хищно чернели короткие, толстые стволы новейших карронад, заряженных двойной порцией крупной картечи.

Расчеты тачанок — отчаянные, прокопченные порохом артиллеристы — уже ждали приказа, сжимая в руках тлеющие фитили.

— Пошли, родимые! С Богом! Быстрым маршем! — не своим, сорванным от возбуждения голосом заорал Орлов, взмахивая обнаженной шпагой.

Возницы свистнули, ударили кнутами, и семерка повозок сорвалась с места. Они вылетели на поле боя из-за левого фланга отступающих пехотных каре, поднимая за собой густой, непроницаемый шлейф пыли. Ослепленные яростью сипахи, решив, что это спасается бегством русский обоз или штабные экипажи, с диким гиканьем повернули коней, предвкушая легкую добычу. А еще… не имея возможности укусить одного зверя, турки решили укусить хоть кого. Пусть даже эти повозки.

Это была роковая, фатальная ошибка. Орлов, скачущий впереди, резко осадил коня и взмахнул клинком крест-накрест. Возницы тачанок, повинуясь приказу, совершили немыслимый для того времени маневр. На полном скаку они осадили упряжки и круто, едва не опрокидываясь на двух колесах, развернули повозки на сто восемьдесят градусов. Задние борта откинулись.

Перед опешившей турецкой конницей, не успевшей даже натянуть поводья на дистанции прямого пистолетного выстрела, предстали семь черных, готовых изрыгнуть смерть жерл.

— Огонь! — рявкнул Орлов.

Семь карронад ударили одновременно. Грохот слился в один чудовищный рев. Из коротких стволов вырвались снопы пламени, и сплошная стена свинцовой картечи, усиленная рубленым гвоздьем и железными обрезками, врезалась в плотную массу атакующей конницы.