Падение Левиафана (СИ) - Старый Денис - Страница 4

— Вы только поглядите, — с мрачным восхищением закончил Корней. — По такому настилу тяжелая обозный тяжелый воз пройдет, даже не скрипнув. Я таких переправ отродясь не видывал… Не турка сие ставила, думаю я.

— Да в чем разница-то: турка, али не они… Командир, да понимаем мы, чего ты больше всего опасаешься, — голос Игната Коростылёва упал до хриплого, напряженного шепота. — Думаешь, обломаем зубы об эту каменную кость, не возьмем твердыню. И стены тут каменныя, такие добре пушками молотить, в миг посыпятся, а так… Сложно. Но ты только глянь: ворота распахнуты, обозы прут сплошняком, никто их не щупает. Мы же не обнаружили себя, значит, сможем зайти, как мыши в амбар. Крепостица невелика. Да, на холме, поэтому придется войти тихо, под видом интендантов, и начать вырезать караулы без единого выстрела. А как зачистим ворота — впустим конных.

Игнат указал рукой с зажатым в ней пучком камыша в сторону реки.

— Главное — запереть верхние ворота и выстроить фас обороны там, внизу, у самой воды. Чтобы те турецкие полки, что сейчас идут по понтонам — а их там, судя по знаменам, не меньше двух — не опрокинулись на нас. Сам посуди, Корней: полк на переправе — это не строй, это неповоротливое стадо. Пушки на телегах, порох зачехлен, аскеры на воде качаются. Если ударим с ходу, пока они отрезаны от своего обоза, мы их на берегу прямо в капусту покрошим! — Коростылёв оглянулся на остальных сотников, и те ответили ему мрачными, согласными кивками.

Корней Чеботарь крепко зажмурился. Сквозь багровый сумрак сомкнутых век он, как учил его когда-то Государь, шаг за шагом прокручивал в уме рисунок предстоящей бойни. Он вслушивался в себя, пытаясь понять: не вопит ли его звериное чутье? Не кладут ли они прямо сейчас свои буйные головы в пасть матерому волку, самонадеянно решив, что зверь стар и беззуб, тогда как в темноте уже влажно блестят его клыки?

Тревога, безусловно, жгла грудь ледяным холодом. Но была ли это интуиция, предчувствующая неминуемую гибель, или же тот самый неизбежный, липкий предсмертный мандраж, без которого не идет в сечу ни один человек из плоти и крови? Корней так и не смог с этим разобраться. Выбор был сделан. Рубикон, точнее, Дунай, нужно было переходить.

— Нет… иначе нужно тут. Не только нахрапом и на авось, пусть и без оного не обойтись. Нужно думать, как внутри оборону держать, да ворота не отдать. Большим скопом не подойти — то верно. А вот по хитрости… Слушай, браты, как поступать станем…

— Да как ты смеешь преграждать мне путь, нечистое животное⁈ — пронзительный, срывающийся на визг голос Ахиллеса Аристобуса хлестким эхом ударил в каменные своды ворот Исакчи. — Тому, кто вхож в гаремы падишаха нашего? Да стоит мне…

Грек виртуозно играл свою роль. Полноватый, с абсолютно безволосой, блестящей от пота головой, облаченный в богатый шелковый халат, он отыгрывал султанского евнуха. Правда такой типаж был более верный к временам более ранним. Но архетип сохранился в умах турок, такими они евнухов представляли, те, кто не был никогда у султана на приеме, уж тем более у входа в гарем. К концу XVIII века эта братия, евнухи, всё реже использовалась для дипломатических поручений, но в понимании любого турка — от простого янычара до визиря — генетический страх перед посланниками Гарема оставался незыблемым.

Евнух в Османской империи — это не просто калека, лишенный мужского естества. Это тень самого падишаха. Считалось, что то, чего эти люди недополучили от природы, с лихвой компенсировалось их изощренной, ядовитой злобой, мстительностью и коварством. Связываться с ними было себе дороже. Роль этого теневого государственного института была чудовищной: в народе шептались, что если султан слаб, значит, империей управляют «ночные кукушки» из Гарема, а их верные цепные псы-евнухи диктуют волю визирям.

Ахиллес вел себя именно так, как и подобало высокопоставленному капы-аге: надменно, чванливо, брызгая слюной и топча ногами всякое почтение к гарнизонной страже, которая уже начала неуверенно переминаться с ноги на ногу.

Но самым мрачным и трагичным в этом маскараде было то, что грек не притворялся. Он действительно был скопцом. Судьба жестоко обошлась с Аристобусом задолго до того, как он пристал к русскому отряду. И если бы упрямый турецкий караульный вдруг приставил к его жирной шее кривой ятаган и потребовал сбросить шаровары, чтобы доказать свою причастность к двору — Ахиллес без малейших колебаний, презрительно скривив губы, продемонстрировал бы гладкий шрам там, где у обычных мужчин находилось то самое достоинство.

Эта страшная, непоправимая увечность и стала причиной того, что более яростного, фанатичного ненавистника турок, чем этот толстый грек, в отряде Чеботаря не было. Для русских солдат и офицеров османы были жестоким неприятелем, исконным врагом. Для кого-то, кто уже потерял в стычках товарищей, эта вражда становилась личной. Но всё же это была война солдатская, без той откровенной, всепоглощающей, черной ненависти, которая сжигает душу. А вот в Аристобусе эта ненависть клокотала, не давая ему спать по ночам, требуя крови за отнятую жизнь.

— Но, господин, поймите… У меня есть строжайшие предписания сераскира! И не стоит называть меня животным. Нынче прощу, по незнанию меня ты так обошелся. Но только нынче… Мой род славный, древний, со мной так нельзя, — оправдывался растерянный турок, нервно теребя эфес богато украшенной сабл и. — На территорию самой крепости я не смею пускать никого, кроме личного состава. Наш гарнизон призван только охранять переправу. Что начнется, если сюда станут набиваться все проходящие обозы? У нас внутри нет ни пустых казарм, ни лишних складов…

Турок носил чин бёлюк-баши, что примерно соответствовало русскому капитану. Судя по надменному, хотя сейчас и растерянному лицу, тонким чертам и дорогому сукну мундира, парень происходил из весьма влиятельного стамбульского рода. Только высоким покровительством можно было объяснить то, что в столь юные годы он не просто носил офицерский чин, но и исполнял обязанности коменданта.

Так что и ряженный евнух так же не стал излишне дерзить. Мало ли…

Да, крепость Исакча была невелика. По агентурным прикидкам Чеботаря, внутри квартировало от силы два табора пехоты, артиллерийская прислуга, да немногочисленные обозники. Но даже такой захудалой твердыней зеленому юнцу управлять бы не дали, не стой за ним сильная рука визиря или паши. Особенно в военное время, когда многие финансовые и ресурсные потоки идут через такие вот малые, но очень важные твердыни.

— Уважаемый, давайте разойдемся краями, — Ахиллес мгновенно сменил визгливый гнев на вкрадчивый, сладкий тон искусителя. — Вы окажете мне малую услугу и пропустите мои повозки за стены, а я, вернувшись во дворец Топкапы, замолвлю за вас слово там, где нужно. Скажу, что достойный из сынов славно руководит важной крепостью.

Молодой бёлюк-баши неожиданно усмехнулся, вздернув подбородок. Лесть и ему была сладка. Особенно после того, как он растерялся от оскорблений, такое разрешение вероятного конфликта было на руку. Да и усыпляло сильно бдительность молодого капитана, как его чин звучал бы в русской армии. Между тем, и белюк-баши решил немого отыграться и указать…

— Не думаю, ага, что вашего веса хватит, чтобы молвить за меня слово, которое прозвучит достаточно громко для моей семьи, — этот дерзкий ответ подтвердил догадки скрытно наблюдавшего за сценой Чеботаря. Перед ними, действительно, был отпрыск столичной элиты.

— И даже двадцать полновесных золотых цехинов никак не добавят веса моим словам? — Аристобус мягко, словно случайно, звякнул тяжелым кошелем на поясе. Голос грека стал рассудительным, почти отеческим: — Поймите меня правильно, юноша. Мне нужно быть за прочными стенами, ибо бумаги, которые я везу по воле Владыки Правоверных, стоят дороже наших с вами жизней. Нас обоих не погладят по голове, если я лишусь их, ночуя в пыльном полевом лагере среди черни того полка, что сейчас топчет понтоны. И кем бы ни были ваши несомненно достопочтенные покровители, гнев Султана испепелит их быстрее сухой соломы. Ибо выше Султана — только милосердный Аллах.