Падение Левиафана (СИ) - Старый Денис - Страница 17

— Ты слишком превозносишь этих чужаков, — нахмурился новоиспеченный верноподданный Российской империи Алексей (фамилию, впрочем, ему в петербургской канцелярии еще не придумали). — Хотя это понятно. Жена всегда должна говорить славно о своем муже, а женщина, которая любит мужчину, должна отзываться о нем лишь с уважением. Иначе какая же это любовь… — рассудительно, уже без прежнего гнева, закончил он.

Овцын во время этого эмоционального диалога молча переводил взгляд то на брата, то на девушку. На ту самую Нинуа, которую в своих смелых, обжигающих ночных фантазиях он уже давным-давно обесчестил, затем сделал своей законной женой и матерью своих детей. Он не знал языка в совершенстве, но интонации, жесты и отдельные знакомые слова позволили ему уловить суть.

Он всё понял. Понял — и сердце его радостно дрогнуло, хотя внешне лейтенант даже бровью не повел, ни единым мускулом лица не выдав своего ликования.

Она его любит. По-своему, дико, странно — непонятно вообще, как здешние женщины выражают любовь, но он ей точно не безразличен! Она говорила что-то про то, чтобы уйти к нему в хижину… Овцын мысленно дал себе зарок: в следующий раз нужно обязательно держать под рукой батальонного толмача, чтобы тот дословно переводил всё, что говорит его женщина. Да, теперь он был уверен: его и только его.

Между тем, часа через три к деревянным стенам форта начали стекаться люди. Тревога дозорных оказалась не напрасной. Это были изможденные, напуганные до смерти туземцы, многие из которых кровоточили свежими ранами. У них не было ни еды, ни скарба. Женщины шли почти обнаженные, мужчины — только с набедренными повязками, прикрывающими естество.

Да и боеспособных мужчин в этой толпе беженцев едва ли набралось бы с два десятка. В основном к русским пушкам брели откровенные старики, испуганные дети да покалеченные в недавних стычках воины. Джунгли выплевывали к форту тех, кто искал спасения от жестокой междоусобной резни.

Все те, кому удалось сбежать от ярости и кровавого гнева вождя тиутаков, теперь стекались к деревянным стенам форта. Беженцы даже не дошли до первого, еще неглубокого рва, который матросы успели выкопать, чтобы хоть как-то задержать атаку туземцев в случае приступа. Оказавшись перед укреплениями, эта измученная толпа не просто встала на колени — они рухнули навзничь в горячую пыль, припадая головами к земле и гортанно, в отчаянии крича.

— Они молят своих богов, чтобы те дали тебе разум и милосердие, чтобы ты принял их к себе и накормил, — сбиваясь, переводил слова пришлых батальонный толмач. — Они готовы отдать своих жен тебе и твоим воинам, господин, если ты будешь кормить этих женщин и их детей…

Дмитрий Леонтьевич Овцын откровенно опешил. Как комендант, он, конечно, предполагал, что местные могут прийти за защитой, но рассчитывал, что они пригонят с собой хоть какой-то скот, принесут пожитки, съестные припасы, соль, наконец. А тут на русский гарнизон свалилась просто тьма голодных ртов — больше тысячи человек! И из всей этой массы едва ли набралось два с половиной десятка мужчин, способных держать в руках копье.

Вывод напрашивался сам собой: большинство боеспособного мужского населения племени просто встали живым щитом на пути завоевателей. Они выиграли время, чтобы их женщины, старики и дети смогли уйти к «белым людям с громобоем». Они отдали свои жизни, как и подобает настоящим мужчинам и воинам.

Это стало окончательно ясно после короткого разговора между комендантом Елизаветграда и тремя седыми старейшинами, выступившими в роли парламентеров. Впрочем, очень скоро Алексей и Нинуа отодвинули стариков в сторону и взяли роль переговорщиков на себя, сразу же прочно ассоциировав себя со своим несчастным народом.

— Мне придется уйти от тебя и покинуть это место, если вы не примете этих людей, — понурив голову и явно нехотя, произнесла Нинуа, пока толмач переводил ее слова Овцыну. — Я просто обязана быть с ними… как дочь великого вождя.

И, несмотря на бездонную пропасть между их культурами и цивилизациями, оба в этот момент прекрасно понимали: сейчас Нинуа просто и отчаянно спекулирует теми чувствами, которые, как она уже убедилась, испытывает к ней русский офицер. Она не могла поступить иначе, пытаясь спасти свой народ. А Дмитрий, в свою очередь, теперь отчетливо понимал, чего он хочет на самом деле. И что именно он попросит взамен за спасение тысячи жизней.

— Я требую тебя себе в жены! — резко и решительно бросил Дмитрий Леонтьевич.

Толмач округлил глаза, поперхнулся воздухом и далеко не сразу решился перевести эти слова коменданта.

Опешила и сама Нинуа. Девушка резко сделала шаг назад и растерянно стала искать взглядом своего брата Алексея.

Стоявший рядом с Овцыным мичман Овчинников первым сообразил, к чему идет дело, и схватил лейтенанта за локоть.

— Дмитрий Леонтьевич, окстись! Ты же понимаешь, что принимаешь сейчас тяжелое политическое решение? Разве на это не нужно согласование хотя бы капитана нашего шлюпа? Он старше тебя по чину и представляет здесь Империю!

— Никто не отменял, Афанасий Лаврентьевич, колониальный устав Государя Императора! — не отводя горящего взгляда от Нинуа и ожидая ответа прежде всего от нее, всё так же непреклонно отрезал Овцын. — Подданной Империи автоматически становится та инородка, которая выйдет замуж за государева слугу. Условие по уставу только одно — принятие ею нашей, православной веры.

Мичман Овчинников лишь тяжело покачал головой, но возразить по существу ничего не смог. Все офицеры и нижние чины прекрасно знали: подобные браки на новых рубежах не просто допускались, но и негласно рекомендовались свыше. И неважно, кто вступал в брачные отношения с туземкой — благородный офицер, простой солдат или матрос.

Главным и самым строгим правилом оставалось одно: если уж они повенчаны перед Богом, то и жить должны до конца. И если придет приказ возвращаться с дальних окраин Империи обратно, например, в промозглый Петербург, то жену офицер обязан забрать с собой, введя в светское общество. Второго венчания православная церковь не допускала ни при каких обстоятельствах.

— Давай, толмач, — не сводя тяжелого взгляда с девушки, бросил Овцын. — Спроси ее дословно: согласна ли она на это?

Толмач, запинаясь от волнения и сухости во рту, перевел слова коменданта. Над выжженной солнцем землей перед деревянными стенами повисла звенящая, душная тишина.

— Дмитрий Леонтьевич, опомнитесь, это же означает неминуемую войну с теми, кто гнал их через джунгли! — попытался в последний раз урезонить лейтенанта мичман Овчинников, инстинктивно стискивая эфес кортика.

— А вы еще не поняли, Афанасий Лаврентьевич, что без большой крови нам этот остров под государеву руку не взять? — Овцын резко повернулся к товарищу, и в глазах его сверкнула холодная, пугающая решимость. — И скажите спасибо, что мы воюем за него пока только с местными дикарями, а не с регулярными батальонами англичан или испанцев. Так что берите шлюпку и немедленно отправляйтесь на корабль. Бумаг писать не стану, времени нет, но передайте капитану мою личную, устную просьбу: пусть срочно шлет на берег хотя бы еще два взвода морской пехоты на усиление, с запасом картечи.

Лейтенант снова посмотрел на изможденную, перепуганную толпу, жавшуюся к частоколу Елизаветграда.

— И этих людей я никуда прогонять не стану. На убой я их не брошу, — жестко добавил Овцын. — В конце концов, мы пришли сюда строить Империю. Если мы спасем их сейчас, дадим им защиту, они станут нашими самыми преданными подданными. Нам ведь нужно, чтобы кто-то обрабатывал здесь землю, возводил постройки, вел с нами торговлю. Это наш задел на десятилетия вперед.

Толмач, уловив момент, торопливо перевел суть сказанного на местное наречие.

Нинуа внимательно выслушала его. Затем она медленно, с достоинством выпрямилась во весь свой рост. Девушка бросила долгий, полный боли взгляд на замерших позади нее соплеменников, которые так и не осмелились переступить спасительную черту ворот русского форта. В ее глазах не было ни страха, ни жалкой покорности — только истинная гордость дочери вождя, приносящей себя в жертву ради спасения своего народа.