Падение Левиафана (СИ) - Старый Денис - Страница 15

Гавриков говорил ровным, почти убаюкивающим голосом. Для него — сына зажиточного крестьянина, который каким-то чудом умудрился поднять свое хозяйство так, что выучил отпрыска, — этот разговор был просто рабочим моментом. В свое время молодой Гавриков сообразил, что если останется монастырским крестьянином, то в лучшем случае пойдет по стопам отца и закончит жизнь в навозе и достатке. А этого амбициозному парню было мало. Он ушел на государеву службу и нашел там свое истинное призвание.

Этот расчетливый карьерист с пугающей точностью понял саму суть нового времени. Он ни на секунду не сомневался в правоте своих слов: если можно уничтожить врага подлостью, ядом или заразой, то пренебречь такой возможностью — это не просто ошибка. Это прямая измена Государю.

— Мы хотим сделать все возможное для того, — размеренно продолжал Гавриков, — чтобы когда вы, ваше высокопревосходительство, начнете генеральное сражение… а Государь велел, дабы состоялось оно не позднее десятого августа… так вот, чтобы к этому дню у врага нашего было как можно больше сложностей. Чтобы лазареты их были забиты хворыми и гниющими заживо, чтобы некому было против ваших пушек с саблей выходить.

Все правильно говорил комиссар. Безошибочно. И фельдмаршал Ласси, сломленный этой железной, бесчеловечной логикой, лишь тяжело махнул рукой, оставляя Комиссариату право самим решать, как именно делать свою черную работу.

Да, Государь недавно убрал с Южного фронта слишком строптивого и кровожадного, как считали некоторые, комиссара Стрельцова, отправив его по своим, тайным делам (среди штабных офицеров шептались, что тот поехал чуть ли не сам Константинополь изнутри взрывать).

Новое начальство Тайной канцелярии при Южной армии казалось более лояльным и покладистым. Но им нужно было давать результат. А душевные терзания старого, воспитанного на рыцарских традициях командующего, их волновали в последнюю очередь.

В глубине души Ласси понимал: будь сейчас не душная середина июля, а хотя бы майский цвет, ему бы и в голову не пришло планировать генеральное сражение. По недавно сложившемуся убеждению фельдмаршала, им было бы вполне достаточно провести все лето именно так, как они воевали сейчас — в изматывающих, глухих оборонительных боях на раскаленной земле Перекопа.

Турки, словно слепые псы, то и дело прощупывали русскую оборону, раз за разом пытаясь вклиниться дальше второй линии траншей. И каждый раз захлебывались собственной кровью. То их накрывал сплошной огневой вал русской артиллерии, то в дело вступала пехота. Один раз турки все же прорвались к основной линии, бой кипел уже на главном валу, и тогда Ласси приказал подорвать заранее заложенные под позициями фугасы. Огненный смерч смел янычар, после чего русские гренадеры на штыках выбили обескураженные, оглохшие остатки врага не только со второй, но и с первой линии.

А еще были «вольные стрелки». Каждую ночь, а порой и средь бела дня, эти призраки выходили на охоту. Они закапывались в складках местности, сливаясь с полынью, переплывали Сиваш, заходя с флангов, и работали прямо в турецком тылу. Они методично отстреливали офицеров, вырезали дозоры, жгли фураж и убивали коней, которых османы, из-за начавшихся перебоев с провиантом, уже потихоньку начинали пускать под нож.

Эта изматывающая тактика приносила страшные плоды. Сто пятидесятитысячная турецкая армия медленно, но верно стачивалась о русские штыки и пули. Они уперлись и не было какого-то решения, как выйти победителем.

Масштабный морской десант в Крым османы организовать так и не смогли — им элементарно не хватало флота. Практически все турецкие вымпелы, включая тяжелые линейные корабли, были парализованы логистикой: они либо подвозили скудное пополнение, либо увозили вглубь империи тысячи увечных, стонущих инвалидов, либо пытались наладить хоть какое-то снабжение этой гигантской армии.

При этом без серьезного охранения турецкие транспортники теперь боялись выходить в Черное море. Да, у России пока не было на юге такого флота, чтобы дать туркам фундаментальное эскадренное сражение. Но две небольшие, юркие русские эскадры, словно стая волков, постоянно рыскали вдоль берегов. Не вступали в бой с большим скоплением турецких кораблей с охранением. Но вот если кто зазевался…

Ласси регулярно получал донесения: отстававшие турецкие суда то и дело перехватывались, брались на абордаж или пускались на дно вместе с грузом. Удавка на шее турецкой армии затягивалась все туже.

Так что главный, кровоточащий нерв этой войны пульсировал именно здесь, на узком перешейке Перекопа. Да, приходилось отвлекать часть сил, распыляя полки и направляя сильные гарнизоны в прибрежные крымские крепости, чтобы обезопасить фланги от удара с моря. Но эти отряды были не настолько велики, чтобы критически ослабить основную русскую ударную группировку.

В итоге, того колоссального, подавляющего превосходства в живой силе, на которое так рассчитывали во дворце султана, у турок не вышло. На данный момент безжалостная русская военная машина, вгрызшаяся в землю на Перекопе, насчитывала сто двадцать пять тысяч солдат и офицеров. Против ста пятидесяти тысяч османских.

Однако голая арифметика — это всего лишь счет людских душ. Да, без людей, без их пота, мужества и крови, не выиграть даже войны будущего (как считал Государь). Но современные русские средства поражения способны безжалостно уравнять шансы, а то и переломить хребет огромной орде, если эта орда имеет архаичную артиллерию, не знает нарезного оружия и панически боится правильного, сомкнутого штыкового боя. А русская армия теперь владела всем этим и постоянно совершенствовалась.

Когда адъютант и бесстрастный представитель Комиссариата наконец покинули шатер, оставив после себя тяжелое послевкусие принятых решений, Ласси позволил себе немного расслабиться. Вестовой тут же внес поднос с дымящейся туркой — старый солдат искренне полюбил терпкий, горько-пряный крымский кофе. Следом появился и завтрак: истекающие обжигающим соком и жиром горячие чебуреки. Лекари твердили, что такая тяжелая пища не идет на пользу пожилому Петру Петровичу, но отказаться от этого степного лакомства он не имел ни малейшего желания. Тем более сейчас, когда ему предстояла изнурительная, каторжная работа ума.

Оставшись в одиночестве, фельдмаршал склонился над раскинутыми картами. Он пока не привлекал штабных писарей и даже словом не обмолвился с Матюшкиным. Ласси лично, в строжайшей тайне, разрабатывал диспозицию грядущего генерального сражения. Он маниакально жаждал реабилитировать свое имя после той кровавой осечки. И, возможно, именно поэтому, заглушив голос совести, он дал зеленый свет тем чудовищным операциям, что предложил Гавриков.

Проиграть эту битву он не имел права. Ни перед царем, ни перед историей. А там, в Петербурге, как ему уже прозрачно намекали нужные люди, перед победителем маячил пост военного министра. Учитывая, во что превратилась армия под властью преображенного Петра, стать военным министром в империи, обладающей лучшей армией мира — это венец карьеры. Это значило для ирландца Пирса Эдмонда де Лейси куда больше, чем призрачная возможность стать, к примеру, каким-нибудь герцогом Вюртембергским.

Гавайские острова.

21 июля 1726 года.

Влажный, пропитанный ароматами экзотических цветов и солью океана воздух густым маревом висел над русским фортом. Триколор ходил ходуном, того и гляди мог бы отвязаться. Так что уже дважды проверяли крепления.

Все суетились, работали, обозники готовили сытный обед с местных тарпанов и привозного ячменя.

А они стояли в тени широких пальмовых листьев и просто смотрели друг на друга. Боялись моргать, шевельнуться, чтобы ненароком не спугнуть ту связь, что установилась между ними. Связь, которая стара, как мир человека, которая и есть главное условие жизни — любовь.

Они уже знали десятки слов из языков друг друга и при желании вполне могли бы попытаться изъясниться. Но ни он, ни она не хотели нарушать эту хрупкую тишину, их тишину, парадоксально установившуюся в людском гомоне и звуках инструментах. К чему ломаные и нелепые фразы? Казалось, что эти долгие, пронзительные взгляды передают куда больше глубоких чувств, чем способен выразить любой ограниченный лексикон. Выучить сложнейший русский язык, даже для такой природной умницы как Нинуа, за столь короткий срок было просто немыслимо.