(не) желанная жена офицера Басманова (СИ) - Арно Анна - Страница 18

Но я так не согласна.

— Подожди! — ловлю его за руку.

— Не бойся, я быстро, — успокаивает меня вдруг. — Только у крыльца чуть соберу веток и вернусь. Если что, кричи.

— Да я не об этом, — мнусь, удивляясь тому, как он печется о моем спокойствии, прочищаю горло, чтобы спросить наконец: — Ты же не ответил на вопрос… Я… я думала, что мне приснилось, но… бабушка сказала про губы, и я в зеркало глянула, и правда ведь… Выходит, я правда… тебя поцеловала?

Он вздыхает устало, проводит пятерней по волосам и только тогда ко мне поворачивается:

— Я уже сказал, Маш, ты целовала не меня, — отрезает холодно. — Так что это все не имеет значения.

— В смысле? — непонимающе хлопаю ресницами, ведь с нами в бане точно больше никого не было. — А кого же?

— Борю ты своего целовала, бестолочь, — он тычет мне пальцем в лоб, будто я опять веду себя, как неразумный ребенок. — Поэтому забудь, или сделай вид, что ничего не было.

Он даже шанса мне не оставляется, чтобы ответить. Выходит молча, плотно прикрывая за собой дверь.

А я так и стою примерзшая посреди заброшенной избушки. К слову, с фонариком в руках. И когда он только успел меня снарядить?

И что значит… целовала Борю?

Смутно припоминаю суть сна. Ну допустим мне снился этот предатель, но ведь…

…губы я при этом целовала… не его.

Не может быть…

Я… я правда поцеловала Бесо, пока была в отключке? Если все, что мне приснилось было правдой, то выходит я попросту набросилась на него, и…

Боже…

На автопилоте прикасаюсь кончиками пальцев к своим губам. Они даже наощупь такие припухшие будто. Да у меня такого даже после поцелуев с Борей ни разу не было. Это что ж там за поцелуи такие, что эта предательская припухлость так и не сходит? Представить стыдно.

Однако все же невольно представляю, как Бесо жадно впивается в мой рот своим, оцарапывает мою нежную кожу своей грубой щетиной, как он прихватывает зубами мою нижнюю губу, прикусывая ее до сладкой боли, вынуждая меня стонать…

— Боже мой! — вскрикиваю, когда дверь в избушку резко открывается.

— Ну ты чего? — ворчит Бесо. — Я же сказал, что быстро.

Он опускается на корточки перед буржуйкой и принимается вычищать из нее старую золу. А я так и стою, наблюдая за этим дьяволом.

Я его… поцеловала. Его. Бесо.

И он явно не оттолкнул меня, иначе бы мои губы не выглядели так, будто меня пчелы покусали. Значит целовал. В ответ.

Бесо.

Меня.

Едва дышу.

Почему?

Тоже наверно перегрелся.

Вот и объяснение.

Прокручиваю в памяти обрывки воспоминаний вперемешку с бредом, и пытаюсь понять, что из этого правда. И кое-что теперь беспокоит меня даже сильнее, чем поцелуй…

Как-то по инерции шагаю к Бесо, все сидящему перед топкой, и кладу ладонь на его плечо. Он едва заметно напрягается:

— Чего ты? Опять испугалась? — ловит мою руку, будто бы невзначай снимая со своего плеча, и не отпускает пальцы. — Или замерзла совсем?

— Ты ведь поранился? — спрашиваю, припоминая, как он выламывал дверь в бане. — Твое плечо… болит?

— Пустяки. Немного потянул просто. До свадьбы заживет, — усмехается он, складывая горсть мелких веточек в печку. Сверху кладет бревнышки покрупнее и поджигает зажигалкой, в надежде, что разгорится. Но пока, по меньшей мере, становится хотя бы чуть светлее.

— И ты ничего не сказал? Еще и тяжести таскаешь, меня, сумки, — я злюсь на него отчего-то.

— Поверь, разбойница, у меня бывали травмы и посерьезней, — опять отмахивается. — Так что это даже внимания не стоит и… — он осекается.

Потому что я, дождавшись пока он закончит возиться с печкой, уже принимаюсь расстегивать на нем злополучную рубашку, которой он так и не нашел замену потеплее. Еще мне что-то говорит, мол я холодно одета.

— Эй, что ты делаешь? — ворчит вроде, но поддается, когда я принимаюсь осторожно стягивать с него рубашку и ощупываю место ушиба.

— Ой, мамочки, — шепчу я, изучая с фонариком огромную гематому на широченном плече. — Это же наверно жутко больно.

— Ничего подобного, мне правда не…

— Замолчи! — перебиваю я его. — Ты должен был сразу сказать, а не… Что же делать? — всхлипываю я. — Точно! Нужно приложить холод.

Вскакиваю на ноги и пулей вылетаю из избушки. Тут же у крыльца собираю немного снега, леплю из него снежок.

— Ты безумная, — Бесо уже стоит надо мной в распахнутой рубашке. Интересно, ему хоть иногда бывает холодно?

— Зато ты шибко умный! — фыркаю обижено. — Взрослый мужик, а все как мальчишка боишься, что кто-то узнает, когда тебе больно… — тут я осекаюсь, осознавая, что об этом говорить не стоит.

Ведь это секрет.

Всего раз в детстве я видела, как этот непрошибаемвй робот… плакал.

У соседей тогда умер пес, который рос вместе с Бесом с самого рождения. А я случайно стала свидетелем человечности басманского дьявола, когда он прятался от всех в дровейнике, чтобы позволить себе проявить эмоции. И это произвело на меня настолько неизгладимое впечатление, что я даже вышла из своего укрытия и отдала последнюю конфету, которую родители привезли мне из города, лишь бы порадовать его. И он… улыбнулся, что покорило меня еще сильнее. Потрепал меня по волосам и взял обещание, что я никому не расскажу о том, что видела.

А я бы даже если бы рассказала — никто бы не поверил. Я бы и сама на слово не проверила в такое. Я ведь и тогда думала, что этот робот вообще не знает что такое эмоции. А оказалось, что он просто очень хорошо умеет их скрывать.

А потом не стало моих родителей. И тогда Бесо вернул мне «долг»: пока взрослые были заняты похоронами, он меня с рук не спускал. Уговаривал поесть, поспать, поплакать. А я тогда будто замерзла, пытаясь осознать своим детским мозгом, что мама с папой больше не вернутся.

Надо же… я совсем об этом забыла…

Забыла, что он всю жизнь был рядом.

Бес смотрит на меня сейчас задумчиво:

— Ну и зачем вышла? Боялась же…

— Уже не боюсь, — поднимаюсь на ноги и возвращаюсь в избушку.

Бесо по пятам за мной.

Вытаскиваю из сумки отцовский спальник, распаковываю его и стелю на пол у буржуйки:

— Садись.

— Маш, не выдумывай, у меня правда всё в по…

— Сядь, я сказала! — приказываю я, не выдерживая его сопротивления. — И позволь хоть что-то для тебя сделать, Бесо!

Он смотрит на меня как-то растерянно, и… опускается передо мной на колени на горемычный спальник:

— Я весь твой, — пожимает плечами и видно, что это ему дается с болью.

Но упирается при этом как баран!

Просто потому что совсем не привык жаловаться. Они с Борей будто две крайности. Один нытик, второй наоборот кремень даже там, где не надо. И это тоже оказывается дико бесит!

Скидываю дурацкие галоши, встаю на спальник, и подхожу к Бесо ближе:

— Будет неприятно, — бормочу, будто заранее оправдываясь. — Но это должно уменьшить боль и снять отек, — обещаю я прежде, чем приложить снежок к его плечу.

Бесо просто молча кивает. Но я почему-то считаю себя обязанной продолжить объясняться:

— Мы проходили первую помощь в универе. Так что… не переживай, я знаю, что делаю.

Ни черта я конечно же не знаю. Но мне почему-то очень хочется оказаться для него сейчас хоть сколько-нибудь полезной. Как та конфета из-за которой он должен улыбнуться.

— Я не переживаю, Маш. Делай уже, что задумала, — он вдруг подхватывает мою руку со снежком, и сам кладет ее себе на плечо. — Ммм, — пытается подавить стон.

— Прости-прости, — шепчу я в панике, уже сама жалея, что принудила его меня слушаться. — Представляю, как это неприятно. Но это правда должно помочь. Там было что-то про сужение сосудов и…

— Расслабься, — он еще меня успокаивает. — Даже если бы ты сейчас сказала, что мне поможет только топор, я бы все равно повелся.

— П-почему?

Вместо ответа, он подается ко мне ближе, и вдруг… упирается лицом в мой живот.