Холодная война (СИ) - Минаков Игорь Валерьевич - Страница 5

— Вы знали, что в оккупированных районах проводились массовые расстрелы мирного населения? Вы знали, что создавались концлагеря, в которых гибли тысячи людей?

— Я слышал о них, но не имел к ним прямого отношения. Моей задачей было планирование военных операций.

— Вы лжете, — сказал следователь. — Вот документ, подписанный вами, о казни заложников в Белоруссии. Ваша подпись, датированная 4 августа 1941 года. Вы помните этот приказ?

Йодль опустил голову.

— Да, я помню этот приказ. Это была мера по борьбе с партизанами.

— Это было массовое убийство мирных жителей, — сказал Семенов. — И вы это знали.

Йодль сделал вид, что не понимает сказанного, но полковника госбезопасности молчанкой было не пронять, он продолжал допрос, задавая вопросы о роли Йодля в планировании военных операций, о преступлениях нацисткой власти и о его личном участии в них.

— Вы понимаете, что ваши действия привели к гибели миллионов людей? — спросил Семенов в конце допроса.

— Я выполнял свой долг, — сказал бывший начальник ОКВ уже совершенно упавшим голосом. — Я не могу изменить прошлое.

— Никто не может изменить прошлое, — сказал следователь, — но каждый может ответить за свои поступки.

Он закрыл папку. Йодля увели. Своей очереди ожидал уже следующий подследственный — бывший рейхспрезидент так и не состоявшейся республики нацистских выползков, теперь отвечающих на вопросы следователей на Лубянке.

Тироль, Австрия. 15 января 1942 года.

Ночь прошла в напряженной работе. Солдаты и саперы выносили ящики из шахты, грузили их в грузовики. К утру все двести пятьдесят вместилищ были на поверхности — аккуратные, пронумерованные, с описью содержимого.

— Груз полностью готов к отправке, — доложил Грибник, приехав ко мне в деревню, где охрана устроила мне ночлег. — Ящики опечатаны, составлены описи в трех экземплярах. Один остается здесь, два — поедут с грузом.

— Конвой прибыл? — спросил я, затягиваясь.

— Рота внутренних войск НКВД. Грузовики сопровождает бронетранспортер. На связь будут выходить каждый час.

— Поедем, посмотрим.

Прибыв к подготовленной к отправке колонне, я подошел к первой машине, заглянул в кузов. Ящики были не только сложены, но и тщательно принайтовлены внутри кузова. На каждом белели бумажки с печатью особого оперативного отдела ОКС РККА.

— Товарищ маршал, — обратился ко мне его начальник, — я распорядился подготовить еще один такой конвой, ложный.

— Правильно, — сказал я. — Неплохо бы еще отправить с ближайшей станции железнодорожный состав, распустив слухи, что именно на нем повезут сокровища Третьего Рейха.

— Будет сделано, товарищ командующий!

— Не хитрите, товарищ Грибник, вы же наверняка подготовили и этот вариант, — сказал я.

— Виноват, Георгий Константинович!

— Ладно. Отправляйте.

Грибник откозырял и махнул рукой начальнику колонны. Через десять минут грузовики тронулись, сопровождаемые бронетранспортерами. Я стоял на обочине, глядя им вслед, пока последняя машина не скрылась за поворотом.

Мы сели в машину. По пути к аэродрому я думал о том, что это золото — не просто ценности. Это доказательства преступлений нацистов, которые можно будет предъявить на суде. И мы должны доставить их в Москву в целости и сохранности.

Москва, внутренняя тюрьма НКГБ на Лубянке, допросная № 3. 20 января 1942 года.

Следователь по особо важным делам, полковник госбезопасности Семенов, сидел напротив бывшего гросс-адмирала Карла Дёница. От бравого моряка, которого Гитлер так внезапно возвысил в последние недели войны, осталась только тень.

— Подследственный Дёниц, — обратился к нему следователь. — Вы были главнокомандующим военно-морским флотом Германии, а затем, после смерти Гитлера, рейхспрезидентом. Я хочу задать вам несколько вопросов о вашей роли в ведении войны на море и о ваших действиях после капитуляции.

Подследственный мелко кивал головой, не столько в знак согласия, сколько от нервов.

— Вы отдавали приказ о неограниченной подводной войне, которая привела к гибели тысяч мирных моряков и пассажиров торговых судов? — спросил Семенов.

— Я отдавал приказы, которые были необходимы для ведения войны, — ответил бывший гросс-адмирал. — Это была война, а не полицейская операция. Мы сражались за выживание Германии.

— Вы сражались за выживание режима, который уничтожил миллионы людей, — сказал полковник госбезопасности. — Вы знали о преступлениях нацистов?

— Я знал о том, что происходило в концлагерях, — сказал Дёниц, — но это не входило в мою компетенцию. В мои обязанности входило ведение военных действий на море. Да и то, в начале войны за это отвечал не я, а гросс-адмирал Редер. Только тогда, когда неудачная операция по блокированию Петербурга с моря, послужила причиной его отставки, я по приказу Гитлера, возглавил военно-морские силы Германии.

— Вы подписывали приказы о потоплении торговых судов нейтральных стран? — снова спросил Семенов.

— Да, я подписывал такие приказы. Это были меры военной необходимости.

— Вы знали, что эти суда перевозили мирных жителей?

— Я не мог знать этого наверняка, — ответил подследственный. — Моя задача была вести подводную войну.

— Уточняю вопрос, — повторил следователь. — Вы понимаете, что ваши действия привели к гибели тысяч невинных людей?

Дёниц помолчал, потом ответил:

— Я несу ответственность за отданные мною приказы, но не несу ответственности за преступления, которые совершали другие. Я не отдавал приказов о массовых убийствах. Я был солдатом и выполнял свой долг.

— Вы были главнокомандующим, — сказал Семенов. — Вы не имеете права ссылаться на приказы, если знали, что они преступны.

Бывший рейхспрезидент поднял голову.

— Я не считал их преступными в то время, — пробормотал Дёниц. — Я полагал, что действую на благо Германии.

— Вы ошибались, — сказал полковник госбезопасности. — И теперь вы должны ответить за свои ошибки.

Допрос длился еще около часа. Семенов задавал вопросы о структуре военно-морского флота, о планах нападения на Советский Союз, о контактах с другими нацистскими лидерами. Дёниц отвечал нехотя, но не отрицал своей роли в ведении войны.

Когда подследственного увели, полковник госбезопасности, убрал папку с его личным делом в сейф и попросил адъютанта принести чаю. Допросы нацистов выматывали сильнее, чем служба в особом оперативном отделе армии. Едва принесли чай, как раздался звонок.

— Полковник государственной безопасности Семенов у аппарата, — произнес он и услышав голос в трубке мгновенно поднялся.

— Добрый день, Лаврентий Павлович! — сказал полковник государственной безопасности в трубку.

— Как проходит следствие, Семенов? — осведомился нарком.

— Веду допросы, товарищ Берия.

— Что говорят?

— В основном ссылаются на то, что они солдаты, выполняли приказы Гитлера и не могли иначе. В общем, жалкие, трусливые гниды, которые врут, как дышат.

— Ясно. Невинные овечки. Кто-нибудь пытается торговаться?

— Нет, товарищ нарком. Им нечего нам предложить.

— Ну, если их тряхнуть как следует, то сразу отыщется, что предложить. Ты с ними поработай, как полагается, Семенов, но без членовредительства.

— Вас понял, Лаврентий Павлович.

— Действуй и докладывай о результатах.

— Есть, товарищ народный комиссар.

В наушнике раздался щелчок. Это Берия положил трубку. Семенов опустился на стул, вытер рукавом проступивший на лбу пот. Нарком требовал результатов, не признаний для суда, а конкретных данных о материально-технических средствах, которыми располагали подследственные, будучи руководителями высокого ранга.

Берлин, штаб Оккупационных сил РККА в Германии. 15 января 1942 года.

Самолет приземлился в Темпельхофе в девять утра. За окнами машины мела поземка. Берлин встречал меня привычным серым небом и мокрым снегом. Через час я уже сидел в своем кабинете, когда Трофимов доложил: