Абиссинец 1889. Том 3 (СИ) - Щербатых Сергей - Страница 48

Моренченко первым делом поинтересовался, кто станет оборонять стол со стороны невесты. Услышав про Нюрку, заметно приободрился и хлопнул меня по плечу.

— Не тревожься, Громов! Уж Нюрку-то я на себя возьму.

— Смотри, как бы она сама тебя за ухо не взяла, — хмыкнул Прохор под общий смешок.

Тут подал голос Сашка Меренский. Недавно сам прошедший через сватовство, он со знанием дела принялся раздавать советы.

— Главное, братцы, монеты сразу не отдавать. И в дом первыми не соваться…

— Саня, чья бы корова мычала, — перебил его Прохор. — Ты на собственном сватовстве в Козловской во все ловушки братьев да родственничков попался.

— Потому теперь и знаю, как поступать не следует! — ничуть не смутился Меренский.

Я повернулся к Ильке, стоявшему чуть в стороне.

— Пойдешь ко мне в дружки?

Он задумчиво потер подбородок.

— А что делать надо? Драться или песни играть?

— Драться точно не потребуется. А вот играть, скорее всего, придется.

Когда состав утвердили, Акулина Никитишна вынесла на крыльцо кувшин с узваром и уперла руки в бока.

— Значит так, орлы. За столом будем петь кубанские припевки. Андрей, бери бумагу, чернильницу и записывай. Учить будете.

И мы принялись сочинять, ухохатываясь. Акулина Никитишна мерила шагами двор, напевала мотив и диктовала строки прямо на ходу:

— Пиши для застолья, это сразу как по рукам ударят.

'Мы кубанские припевки

Привезли за Уссури.

Коль не выдадите Сашу,

Играть станем до зари!'

— А теперь про жениха нашего! — Она хитро прищурилась. — Пиши:

'Наш Андрей речист и боек,

Знает множество потех.

Шутит, песни он играет

И стреляет лучше всех!'

Я чуть перо не выронил.

— Ну, Акулина Никитишна, откуда вы такое навыдумывали?

Бабушка спокойно усмехнулась, поправляя платок.

— Ты запоминай да помалкивай. Тебе их скоро на все Лончаково играть. Пиши, не отвлекайся. Теперь про оборону ихнюю сочиним.

'Серафима, не хитри,

Магарыч с дружков бери.

Фельдшер, градусник не прячь,

Наш жених и так горяч!'

— О! — оживился Прохор. — Андрей, вот эту мне на отдельный листок запиши. Я ее лично Юдинцеву исполню.

Моренченко, заслышав родной мотив, расплылся в улыбке и шагнул вперед:

— Дозвольте, Акулина Никитишна! Вот что моя душа просит:

«Мы с Андреем с 'Костромы»,

Оба парни хоть куды.

Ты бери, пожалуй, Сашу,

Нюрку мне прибереги!'

По двору прокатился хохот.

— Она за такое тебе точно уши оторвет! Наша Нюрка может, — выдавил сквозь смех Олег. — И про Ильку надо. Он же с нами пойдет. Илька, а ну выдай чего-нибудь вашего.

Гольд посмотрел в вечернее небо. Лицо его стало совершенно серьезным.

Тихий след на влажной траве.

Девушка прячется в доме.

Но глаз охотника найдет ее.

Повисла тишина. Прохор озадаченно почесал затылок.

— Илька, смысл-то имеется. А петь такое как? Рифма где?

— Зачем рифма? — искренне удивился тот. — След есть, дом есть. Это, Прохор, правда, а она завсегда важнее рифмы.

Моренченко покатился со смеху. Акулина Никитишна, пряча улыбку, похлопала гольда по плечу:

— Правда — это хорошо, Илларион. Но для гармони ритм нужен, не то нас за столом в сон свалит. Пиши, писарь, как надо.

'С нами Илька, зоркий глаз,

Примечает все зараз.

Можете невесту спрятать,

Он ее отыщет враз!'

Илька внимательно выслушал переложение своего стиха и удовлетворенно кивнул:

— Так тоже можно. В тайге точно найду.

Акулина Никитишна подвела итог:

— Ну а под конец я сама выйду и спою!

'Пляшет, пляшет вся полянка,

Дай огня, гармонь-кубанка!

Выдавай на всю катушку

Под притопы и частушки!'

Я переписал припевки на несколько листов и раздал их дружкам.

— До Успения научу вас этот мотив играть, медведи косолапые, — пообещала Акулина Никитишна, собирая пустые кружки.

— Мне бы сначала из Козловской со смотра вернуться, — вздохнул я.

— Вернешься, куда денешься. А от сватовства теперь все равно не отвертишься.

Я посмотрел на галдящих друзей, споривших, кто что будет играть. Смотр в Козловской теперь казался делом куда проще предстоящего сватовства.

Оставшиеся до отъезда дни пролетели незаметно. За правлением артель Архипа уже укладывала первые венцы будущего постоялого двора. Я разрывался между делами в правлении и своим наделом, где тоже требовалась помощь.

Крестный проводил с учебным разрядом полевые занятия. Илька ходил с разъездами. Изыскатели из партии Урсати по-прежнему маялись в станице, не получая разрешения уйти в тайгу.

Накануне выезда я зашел к Юдинцеву. Он снял с левой руки лубки. Кость срослась, но кисть еще плохо слушалась. Теперь предстояло каждый день разминать ее и понемногу увеличивать нагрузку.

— Езжай на свой смотр, раз уж по-другому никак, — сказал Роман Васильевич. — Из револьвера с правой руки стрелять можешь. Но про винтовку, рубку и рукопашные состязания пока забудь. Рано еще.

На рассвете шестого августа наша команда собралась у правления. Все девять человек были верхом: Гордеев, Белозеров, Чернов, Илька и наша пятерка. Документы, полученные от Овсянникова, я упаковал в трофейный ранец. Туда же положил прицел. В Козловской хотел заглянуть в скобяную лавку. Шансов немного, но вдруг удастся подобрать другое крепление или сыщется что-нибудь путное.

Шли походным порядком, как приказал Овсянников. Илька держался впереди, проверяя обочины и подозрительные места. Белозеров с Черновым по очереди замыкали колонну. До Козловской добрались спокойно.

К станице вышли за два часа до полудня. Колокола Николаевской церкви звонили к службе, в торговых рядах красовались аккуратно сложенные пирамидки яблок.

На выгоне возле окружного правления уже собирались конные учебные команды из других станиц. Для нас Яблочный Спас начинался не с гулянья, а с построения.

Но сперва была торжественная и многолюдная служба в Николаевской церкви. Станичники держали плетеные корзины и деревянные блюда, доверху наполненные яблоками, сливами и мелким местным виноградом. Священник окроплял дары природы святой водой.

После службы площадь незаметно превратилась в небольшой шумный торг. Местная детвора хрустела первыми в этом году освященными яблоками.

А нас ждали испытания. Едва служба завершилась, раздался свисток, и съехавшиеся из нескольких станиц команды малолеток потянулись на широкий выгон.

Окружной смотр приготовительных разрядов принимали атаман Петр Петрович Эпов и присланный из Хабаровки офицер Виталий Николаевич Желланов. Наставники и урядники выстраивали своих подопечных. Семен Афанасьевич Гордеев выехал вперед, приложил руку к козырьку фуражки и доложил о прибытии лончаковской команды.

Одно за другим начались испытания. По словам Гордеева, с прошлого раза требования заметно выросли.

На полевом задании Прохор Мельников уверенно вел нашу группу в учебный поиск. Внезапно хабаровский офицер, исполнявший роль посредника, поднял руку и указал на него:

— Убит!

Меренский не замешкался и сразу принял командование.

— Слушай меня, братцы! Залечь! Опушку держать под прицелом!

Мы закончили охват цели без суматохи. Желланов одобрительно кивнул и сделал пометку в журнале. Сразу вспомнились недавние занятия в Лончаково, где Овсянников крепко вбивал нам в головы о том, что старшего при нужде должны уметь заменить.

В определении расстояния на глаз Митька Медведовский удивил всех. После того как Овсянников велел ему тренироваться, Митька не упускал ни одной свободной минуты. Теперь он лишь окинул взглядом одинокую сосну у оврага и уверенно сказал:

— Триста сорок пять шагов.

Проверяющий урядник отмерил дистанцию. Вышло триста сорок восемь. Митька расплылся в улыбке и с гордостью посмотрел на меня. Жаль, крестного и атамана рядом не было. Они бы его успех оценили.

При отработке отхода под огнем отличился Илюха Бортеньев. Ему досталось вывести тройку, в которой один считался раненым. Илюха прикрывал отход и короткими перебежками менял позицию, а Меренский вытащил Медведовского, не отклячивая зад выше положенного.