Абиссинец 1889. Том 3 (СИ) - Щербатых Сергей - Страница 33

— Неужели я, Моисей Абрамович, обещаю и не делаю? Такого быть не может.

Он уже собрался уйти за ширму, но заметил мою старую фуражку и лукаво прищурился.

— О, я вижу. Голову вы тоже успели отдать этой девушке вместе с папахой?

— Верно. Примерно так и было, — улыбнулся я.

Портной исчез в подсобке и вынес аккуратно сложенную справу. Темно-зеленый чекмень и шаровары с яркими желтыми лампасами радовали глаз.

Я тут же переоделся и подпоясался. Чекмень сел отлично, широкий пояс тоже пришелся к месту. Моисей Абрамович обошел меня кругом, проверил плечи, воротник и длину пол.

— Идеально! Вы-таки вылитый унтер-офицер. Вам, Андрей, хоть сейчас на смотр отправляй.

Он отступил и еще раз придирчиво оглядел работу, подняв указательный палец вверх:

— Кстати, о ваших выдумках…

В его руках появился бесформенный ком темной ткани. Портной развернул маскировочную накидку. Плотная, но легкая ткань была покрыта неровными серыми, бурыми и зеленоватыми пятнами. Ни блестящих пуговиц, ни пряжек.

Я провел по ней рукой. Идея такой накидки пришла из памяти Добрецова, а портной сумел превратить ее в настоящую вещь.

Невидимым она меня не сделает, но в тайге разобьет силуэт и поможет при скрытом движении, а особенно в засаде.

— Добре. Только капюшон добавить бы, чтобы голову скрывал.

Моисей Абрамович возвел глаза к потолку.

— За ваши деньги, молодой человек, я сделаю вас невидимым. Но если в этой тряпке вас примут за болотного черта и свои же казаки подстрелят, надеюсь, вы не придете с претензией к бедному портному.

— Договорились.

Я отдал остаток долга за французский муслин для Сашиного платья и оставил задаток за маскировочную накидку.

Убирая деньги в шкатулку, портной спросил:

— И как муслин? Девушке он понравился?

— Очень понравился, — признался я, вспомнив Сашу в синем платье у реки. — И мне ее платье тоже.

Из лавки я вышел уже в собственной справе. Она сидела непривычно плотно, требовалось еще обносить. Но чувствовал себя в ней совсем иначе. Осталось вернуть папаху. Одежду Олега Моисей Абрамович помог завернуть и увязать в сверток.

К церкви я добрался, когда там все уже было готово. Присоединился к крестному, Медведеву и Эпову. Пришли несколько стариков из Козловского совета. Сам Овсянников ждал в парадной форме.

Глеб Маркелович был серьезен и собран. Самодовольная усмешка исчезла, желание покрасоваться тоже. Может, для него это была не только ступенька в карьере, но думаю скоро это поймем.

Мы вошли под своды храма. Сквозь узкие окна внутрь падали полосы солнечного света.

Овсянников подошел к аналою. Отец Филарет прочитал молитву. Глеб Маркелович осенил себя крестным знамением.

— Обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом перед святым Его Евангелием и Животворящим Крестом исполнять возложенную на меня должность станичного атамана по закону, долгу и совести. Блюсти службу государеву и непреложные интересы станичного общества. Не чинить пристрастия, корысти и неправого суда. Охранять вверенных мне людей, не щадя живота своего, и отвечать за всякое данное мною распоряжение перед начальством и перед Богом…

Закончив давать присягу, Овсянников перекрестился и приложился к кресту и Евангелию. Писарь поднес присяжный лист. Хорунжий расписался, а отец Филарет осенил его крестным знамением, благословляя на службу.

Крестный бережно достал атаманскую насеку и передал ее Эпову. Окружной атаман повернулся к Овсянникову.

— Насека эта не награда и не украшение, Глеб Маркелович, — произнес он, протягивая древко хорунжему. — Пока она в ваших руках, за всякого казака, переселенца, вдову и сироту в Лончаково отвечаете вы. Власть атамана — тяжелая ноша. Несите ее с честью.

— Понимаю, господин есаул. Служить буду, по совести, — ответил Овсянников, принимая насеку.

Когда мы вышли из храма на площадь, хорунжий повернулся к крестному.

— Я помню, Степан Анисимович, кого на самом деле выбрал станичный круг.

— Пустое, Глеб Маркелович, — ответил крестный. — Петр Петрович про тяжелую ношу верно сказал. Служите так, чтобы жалеть не пришлось ни вам, ни станице. Помощь понадобится, обращайтесь. Одно дело делаем.

Крестный протянул руку, и Овсянников крепко ее пожал.

Не успели мы дойти до правления, как со стороны владивостокского тракта послышался скрип колес. На площадь въехали две подводы, нагруженные ящиками с оборудованием и инструментами, связками мерных реек, брезентовыми тюками с провизией и личным багажом.

Прибыла новая партия инженеров-изыскателей, пять человек. Возглавлял ее высокий сутуловатый мужчина в дорожном пыльнике и очках с толстыми стеклами. Выглядел он изрядно уставшим, а пальцы, которыми держал платок, заметно подрагивали. Спрыгнув с телеги, он торопливо протер линзы и приподнял картуз перед Эповым.

— Здравия желаю, господин есаул. Начальник изыскательской партии, старший инженер Михаил Юрьевич Брежнев. Прибыли согласно предписанию строительного управления.

Эпов козырнул в ответ.

— Рад знакомству, Михаил Юрьевич. Документы занесите писарю в правление, чтобы вас оформили как положено.

Брежнев вернул очки на переносицу.

— Сделаем, Петр Петрович. Но я должен спросить прямо. Правда, что на этой дороге инженера Соколова застрелили под охраной ваших казаков?

Овсянников шагнул вперед, не дав Эпову ответить.

— Правда, господин Брежнев. Именно поэтому охранение изыскательских партий будет усилено.

Эпов удовлетворенно кивнул и повернулся к новому лончаковскому атаману.

— Вот вам и первое дело, Глеб Маркелович. Доставьте людей до Лончаково живыми и готовыми к работе. За оборудование и снаряжение тоже отвечаете лично.

Овсянников взял под козырек, подошел к подводам и начал осмотр.

— Людей разделить поровну. Эти футляры укрыть рогожей, на солнце бликуют. Карты, документы и рабочие журналы у вас, Михаил Юрьевич?

— Да, в саквояже. — Брежнев указал на добротную кожаную сумку.

— Переложите в ящик на второй подводе и заприте.

Овсянников повернулся к казакам.

— Албазов, вы в передовой дозор, шагов на триста. Трофимов, идете справа вдоль лесной кромки, но тракт из виду не терять. Двое козловских казаков — в тыл. На открытых падях не останавливаться, проходить рысью. Подводы время от времени менять местами.

Крестный выслушал его и спросил:

— А если все-таки стрельнут, Глеб Маркелович? Стрелок даст один выстрел и уйдет.

— Если так, то всем скопом в лес не бросаться, — повысил голос Овсянников, чтобы казаки его слышали. — Подводы не оставлять, инженеров укрыть за телегами. Наша первая задача не стрелка взять, а людей довезти. В погоню если понадобиться пойдем мы с Завьяловым. Остальные держат оборону. Понятно?

— Толково, — признал крестный. — А там поглядим.

Овсянников едва заметно усмехнулся.

— Нас в училище не только плац шагами мерить учили, Степан Анисимович.

— Вот это дело, Глеб Маркелович.

До полного согласия этим двоим было далеко, но в целом лед тронулся, что называется.

Я занял место возле второй подводы, и мы двинулись обратно. Инженеры сидели тихо, настороженно. После гибели Соколова каждый понимал, на какую работу он едет.

Двигались медленно, вглядываясь в подлесок и темные провалы меж стволами. Солнце припекало, слепни лезли одолели, ей Богу. Колеса вязли в старой колее, поскрипывала упряжь. Каждый резкий звук заставлял хвататься за оружие.

Возле места, где несколько дней назад застрелили Соколова, Овсянников велел инженерам лечь на подводы.

Албазов, ехавший впереди, неожиданно вскинул руку и осадил коня. Поднял винтовку и указал стволом на заросли маньчжурского ореха саженях в пятидесяти от тракта. В качнувшихся ветвях мелькнул темный силуэт.

— К бою! — скомандовал Овсянников, снимая винтовку с плеча.

Ездовые свернули подводы к обочине. Инженеры скатились на землю и укрылись за колесами. Казаки спешились, заняли места у телег и отвели лошадей ниже, в ложбинку. В лес никто не рванул.