Под вересковым небом - Танзен Метте - Страница 23

— Нет, — отходит она от темы, — я понимаю, что ты имеешь в виду. Бывает, смотришь на близкого человека и думаешь: «Боже мой, как же он постарел». Мне знакомо это чувство, оно шокирует.

— Да, именно! — Я вся взбодрилась. — Не хочу этого.

— Чего именно ты не хочешь?

— Не хочу через пару лет выглядеть так же, как он. Как же так? Есть люди вроде тебя или Катинки, с которой я познакомилась на пустоши. Вам может быть сколько угодно лет, а вы все равно выглядите великолепно. Свежо, живо и красиво. Конечно, появляются складочки, — я ласково улыбаюсь Бетти, — морщинки. — Моя улыбка становится шире. — Но это вообще ничего не меняет. Вы сияете ярко и по-прежнему… молоды.

— Думаю, однажды становится ясно, как ты проживаешь свою жизнь. По людям прекрасно видно, довольны ли они, счастливы ли они. Ты ведь и сама знаешь, — словно в рекламе шампуня, Бетти проводит рукой по длинным волосам, — что истинная красота исходит изнутри.

— Но если это так, — говорю я задумчиво, — значит, Юстусу плохо. Очень плохо.

— Фрауке, это его проблемы, а не твои. Как минимум следующие три месяца. Забудь о нем до Рождества и займись собой. Пожалуйста!

То, как Бетти произносит последнее слово, заставляет меня прислушаться. Ее голос звучит убедительно, почти умоляюще. Я вдруг вспоминаю Класа — грубого пекаря, который решил сам выпекать и продавать хлеб. Я вспоминаю, как звучал его голос, когда он говорил о выпечке. Клас показался мне человеком, который точно знает, чего хочет от жизни. И плевать, что подумают другие люди.

— Ах, Бетти, — я тянусь через стол и сжимаю руку подруги, — ты чудо.

Я отвожу взгляд, смотрю на кухню, потом — на гостиную.

— Тебе здесь нравится? — спрашиваю я.

Бетти выпрямляется, осматривается.

— Да, конечно, — отвечает подруга. — Не люблю такое говорить, но у Юстуса прекрасный вкус. Дизайн в этой квартире чертовски хорош.

— Я боялась, что ты скажешь что-то подобное. — Я вдруг поникла. — Все так считают. А я…

— А ты?

— Мне все это не нравится, — я указываю взмахом руки на комнату. — Сегодня утром я обошла всю квартиру. Мне ничего здесь не нравится. Ничего!

— А что тебе нравится?

— Ах, я не знаю, — я указываю на буфет у противоположной стены, — но точно не это.

— Что ж, — переводит тему Бетти, — это великолепный модерн середины века, типичный для…

— Если я еще хоть раз услышу что-то про модерн середины века, — перебиваю я резко, — меня стошнит.

Бетти смеется:

— Вот так лучше! Продолжай.

Я осторожно улыбаюсь и набираюсь смелости.

— Тебе не кажется, что здесь ужасно холодно? — Я наклоняюсь вперед, демонстративно кладу ладони на мраморный стол. — Этот стол, этот кожаный диван — от всего этого я замерзаю. Ты тоже это чувствуешь?

Бетти не успевает ответить, а я продолжаю:

— Для Юстуса все это пустяки. Для него все это — вложение денег. Он приходит в восторг, если какой-нибудь элемент декора со временем начинает стоить дороже. То же самое и с виски. Да, Бетти, не надо на меня так смотреть. Мой муж не пьет ни капли алкоголя, но скупает старинные бутылки именно потому, что на данный момент они представляют для него выгодную инвестицию.

— Все как в искусстве. — Бетти делает глубокий вдох. — Есть тренды, и Юстусу нравится следить за ними.

— Да, но жизнь — это не инвестиция, — я вскидываю обе руки. — Моя жизнь — это не инвестиция!

Я снова осматриваюсь.

— Здесь все какое-то искусственное, нет ничего, — я пытаюсь подобрать подходящее слово, — ничего настоящего. Ничто в этой квартире не дышит жизнью.

— Пока ты не ушла в философию, — Бетти постукивает указательным пальцем по столу, — посмотри на все это с другой стороны. Какой должна быть квартира, чтобы ты чувствовала себя в ней комфортно? Какая она — квартира Фрауке?

— Ах, я не знаю. — Я подпираю подбородок обеими руками.

— Ну же, плакаться может каждый, — в голосе Бетти вдруг слышатся нотки провокации. — Постарайся вспомнить: где в последний раз ты чувствовала себя хорошо? Подумай, куда ты вошла — и сразу ощутила себя как дома.

— В моем гнездышке в Люнебурге, — выпаливаю я, не успев задуматься.

— Отлично! А что именно тебе понравилось?

Я закрываю глаза, мысленно перемещаюсь обратно, в квартиру госпожи Андерсон. Открываю дверь, захожу…

— …мне нравился скрип половиц. Иногда они прогибались, когда я проходила по ним.

— А еще?

— Мягкий лен, которым был обтянут диван, а еще множество уютных перьевых подушек, которые я подкладывала под спину, когда читала… Дуб, раскинувший свои ветви над террасой, исходящая от дерева прохлада. Маленькие окна с переплетами создавали ощущение защищенности, мне так нравилось распахивать их, словно два крыла…

Бетти смеется. Я открываю глаза.

— Ты в своей стихии, — Бетти сияет. — Ничего не замечаешь?

Я качаю головой.

— Ты чувственный человек! Ты ощущаешь окружающий мир всем телом: окна, скрип половиц, мягкость льна. Вот поэтому ты так чувствуешь кулинарию! Юстус — визуал, да, он любит цифры. Но ты другая.

На секунду я чувствую, будто меня оглушили. Бетти права! Почему я вообще никогда этого не замечала? Я смотрю на подругу и не могу вымолвить ни слова.

— Фрауке, — вокруг глаз Бетти от смеха виднеются морщинки, — ты на правильном пути. Так держать!

Потом она встает и вытягивается всем телом.

— Мне нужно идти, много работы. Но прежде чем уйти, я схожу у тебя в туалет?

— Конечно, — я тоже выпрямляюсь, — ты знаешь, где он.

Бетти кивает и исчезает в прихожей. Я в это время прячу бутылку в морозилку и протираю столешницу.

Раньше, когда Юстус еще не был так одержим спортом, я приходила вечером из «Ламберти» и мы позволяли себе немного выпить. Совместный ритуал так прочно вошел в нашу жизнь, что даже друзья знали об этом. Но эта мелочь, как и многие другие привычки, со временем куда-то пропала.

Я собираю рюмки, вытираю разводы на мраморе. Юстус прихватил с собой эти рюмки в каком-то из ресторанов в Провансе во время нашей очередной поездки. В нашем кемпере почти ничего не было: две тарелки, две кружки. В любом случае не хватало двух рюмок. Юстус пристально смотрел на них, пока хозяин ресторана наполнял их и ставил на столик. Они были достаточно маленькими, чтобы поместиться в кармане куртки. Конечно, я уговаривала Юстуса не делать этого. «Нельзя воровать, — сказала я тогда мужу. — Подумай хотя бы о своем собственном ресторане!» Но мой муж сам себе на уме. Если что-то задумает, то всегда доводит дело до конца. Когда мы выходили из ресторана, рюмки звенели на каждом шагу. Я была готова провалиться от стыда сквозь землю, а Юстус — нет. Он смеялся так громко, что никто ничего не услышал. Нам это сошло с рук.

Я несу рюмки в посудомоечную машину, загружаю их, закрываю дверцу и облокачиваюсь о столешницу. «Ах, Юстус, куда ты делся? Мне тебя не хватает. Я скучаю по тебе, по прошлому Юстусу, по нашей прошлой жизни». Я сглатываю. Снова накатывает тоска.

Это возвращает меня к реальности. Я беру себя в руки. По крайней мере, пока Бетти все еще здесь, я не собираюсь снова плакать. Она так старалась подбодрить меня. Кстати, где она?

Я иду в прихожую и вижу подругу. Она стоит перед картинами и, кажется, погружена глубоко в свои мысли.

— Ты вообще знаешь, какие сокровища здесь висят? — спрашивает Бетти, когда я подхожу к ней. Коридор, который тянется вдоль всего пентхауса, увешан картинами моего отца. Юстус сказал, что они «не подходят по цветовой гамме», поэтому мы нашли компромисс и повесили картины в коридоре.

— Да, мне они тоже нравятся. — Я бережно провожу пальцем по рамке.

— У твоего отца был необыкновенный стиль, все кажется таким легким. — Бетти, все еще разглядывая картины, делает шаг назад. — В этом определенно есть что-то импрессионистское, но это не совсем точно определяет его стиль. Картины выглядят так, будто кто-то взбил подушку — и перья закружились в воздухе. В этих сюжетах есть что-то настолько легкое, что кажется, будто они танцуют. И еще эта насыщенность красок, почти как в стиле барокко.