Башня - Дмитриева Мария - Страница 31

— Мама, — повторяю я еще раз.

Мне никто не отвечает. Отец все так же стоит лицом к окну, не шевелясь, — кажется, он даже не расслышал то, что я сказала. Маму я пока не вижу — я понимаю, что мне нужно пошире распахнуть для этого дверь. Я изо всех сил, обеими руками, тяну ее на себя. В этот момент что-то мутнеет у меня в глазах, и сон прерывается.

В пятницу вечером она не пришла. Позвонила ближе к девяти: сказала, что занята по работе.

— Жаль. Я тебе ужин приготовил.

Я слышал, как она вздохнула в трубку.

— Извини… Я обязательно зайду на днях, — она задумалась о чем-то — мне даже показалось в какой-то момент, что связь прервалась, — потом сказала: — Послезавтра. Послезавтра подойдет?

— Да. Хорошо.

— Хорошо, — повторила она за мной. Какое-то время мы оба молчали. Я все думал о том, чтобы расспросить ее про дневник, но в итоге не стал. Понимал, что для нее это слишком тяжелая тема.

— Как тебе на новом месте? — спросила она.

— Да ничего. Бывало и хуже.

— Как-то не слишком оптимистично звучит.

— На какое-то время сойдет. А там видно будет. Вообще я думаю опять начать писать. Сегодня, пока стоял на автобусной остановке, сделал несколько набросков.

— Правда? — кажется, она улыбнулась на том конце: голос у нее от этого всегда теплел. — С натуры?

— Нет. Просто в голову пришло. Про Эсфирь. Помнишь, из того отрывка…

— Конечно, помню.

— Раньше у меня как-то не получалось с ней. Выходил такой невнятный блеклый образ.

— Да вроде нормальный был образ… А сейчас?

— Ну, это только наброски. Посмотрим, как выйдет.

— Ладно, — она помедлила немного. Замялась. — Ты извини… Мне в общем-то пора идти.

Мы попрощались, и она, как всегда, первой повесила трубку. Странно, подумал я в этот момент, но мне иногда не хватает тех телефонов — старых, домашних, когда ты, попрощавшись, еще долго потом мог стоять и слушать гудки.

Я даже думал написать об этом — о гудках, о том, как парень каждый вечер звонит своей девушке. Трубку никто не берет — он просто звонит ей и слушает гудки, и это повторяется раз за разом каждый вечер. И только в конце рассказа становится понятно, что она давно умерла. Он звонит ей, потому что не хочет верить в это.

— Пишешь сейчас что-нибудь? — Саша сидел напротив меня. Бар был дешевый, с пластмассовыми столиками в крупных цветах; что-то сильно дороже позволить себе я не мог, и мы раз за разом встречались с ним в самых посредственных барах.

— Да так, наброски… Может, примусь опять за «Башню».

— Давно пора. Ты как-то раскисаешь, когда не пишешь.

— Раскисаю? — переспросил я. — Наверное, да. — Задумался, на что бы можно было сменить тему.

Саша молча пил пиво; вид у него был усталый, под глазами круги. Несколько минут он сидел, рассматривая что-то в телефоне.

— Это регби? — спросил я наконец; показал рукой на экран у него за спиной. Он проследил за мной взглядом; обернулся. По полю бегали какие-то люди в шлемах, толкали друг друга; камера наезжала на них крупным планом, показывая, как они валятся на траву. Звука не было; болельщики на трибунах пытались скандировать что-то, по-рыбьи раскрывая рты.

— Американский футбол, — сказал Саша. Откинулся на спинку стула. — Раньше я его смотрел. Любил смотреть. Давно, еще до Иры.

— Да, я помню.

Ира ушла от него две недели назад — в очередной, четвертый уже, кажется, раз. Саша тогда сказал, что навсегда. Потом, набравшись как следует, заплакал — я никогда не видел его плакавшим, и мне сделалось не по себе. Стыдно, пожалуй, — от того, что я смотрю на него. К концу вечера он совсем раскис, и я с трудом дотащил его от такси до квартиры.

— Она вернулась, кстати.

— Что?

— Вернулась. Ира.

— Что ж ты сразу не сказал?

— Да так, — он развел руками. — Не пришлось как-то к слову.

— Здорово. Я рад за вас.

— Спасибо, — ответил он. Вид у него был все такой же помятый.

— Ты сам-то рад?

— Рад, наверное, — он взял свой бокал. Залпом допил оставшееся в нем пиво. — Просто устал от этого всего. А ей, такое ощущение, что все ни по чем. Позвонила мне вчера уже из электрички. Сказала, что приедет через час. И все. Как будто это отменяет сразу все, что было.

— Оно так часто бывает — один убегает, другой бежит за ним. Или за ней.

— Ну, это да.

— Надо бы выпить чего-нибудь покрепче.

Он кивнул. Подозвал официантку и заказал нам по виски с колой. Я хотел было спросить про Иру, но передумал: если захочет, расскажет сам. Мы поговорили о политике, о спорте; когда нам принесли по виски с колой, он был щедро, как это всегда бывает в дешевом баре, заполнен льдом.

— А ты как? — спросил вдруг Саша. — Встречаешься с кем-нибудь?

— Да нет. Не то чтобы встречаюсь, просто…

— Просто что?

— Давай не будем об этом.

— Как знаешь.

Мы продолжали заказывать — бокал за бокалом, и картинка передо мной в какой-то момент поплыла. Покачнулись, попадали один за другим беззвучные люди на экране. Музыка в баре стала громче, развязнее, и кто-то за дальним столиком, сильно подвыпив, поднялся с места — с диким акцентом, почти не зная английского, попробовал было подпевать. Его усадили. Засмеялись. Кто-то пьяно заплакал у меня за спиной, и Лара, наклонившись ко мне, прошептала в самое ухо: «Я сегодня не смогу. Зайду на днях». Дыхание у нее было горячим; волосы падали вперед, вдоль лица; когда она стояла так, наклонившись, они задевали мне щеку. Я закрыл на несколько секунд глаза, и она исчезла. Потом появилась дальше, за барной стойкой, подмигивала мне оттуда, тихо смеясь. Была она какая-то сама не своя — дерганая, картонная, я даже представить ее нормально не мог — хотя, конечно, старался.

Я сделал еще пару глотков и поставил бокал. Он коротко звякнул о стол — слишком громко, пожалуй, как будто треснул.

— Лара, — сказал я куда-то в сторону. Даже не сказал, а выронил, словно ненароком раскрыл ладонь, и ее имя, как мячик, скатилось с нее. Застыло на столе между Сашей и мной; я попытался было его убрать, но он уже переспрашивал меня. Заметил.

— Лара? Это Лариса что ли?

— Не знаю. Никогда не спрашивал. Просто Лара.

«Ла-ра», — повторил я про себя. Мне всегда нравилось, как звучит ее имя — коротко так, словно это птица с рассветом проснулась и вскрикнула. Или окно распахнули в конце осени, в дождь. С размаху — так, что рама ударилась о стену.

— Это та, с которой ты не то чтобы встречаешься?

— Ну, в общем, да. Хотя мы с ней неплохо ладим. Понимаем друг друга. Что-то в ней есть такое… Родственность, наверное, если ты понимаешь, о чем я… Как будто она — это отчасти я.

— Это как?

— Ну, как другая сторона тебя, которая есть там, внутри, но почему-то не реализовалась.

— Лучшая сторона?

— Не лучшая и не худшая. Просто другая.

Саша присвистнул.

— Ну ты и вляпался. Надо тебе немного… отстраниться что ли. Дать ей пространство. Да и себе тоже.

— Надо. Но у меня не всегда получается это… как ты сказал? Дать ей пространство? Вот как сейчас, например: я напиваюсь — и она начинает мерещиться мне.

— Мерещиться, — повторила Лара. Покатала это слово на языке: мечется — мериться — метаться — мерещиться. Наигралась им вдоволь. Засмеялась.

— Слушай, ты это, — Саша наклонился вперед, на меня, — не сходи, пожалуйста, с ума.

Я кивнул.

— Слово, может, не совсем то.

— Какое слово?

— «Мерещиться». Я… как же тебе объяснить… я представляю ее себе, а она отделяется как будто… начинает жить своей собственной жизнью.

— Ага, — сказал Саша. Вид у него был совсем квелый.

— Ладно. Напился тут и несу всякую чушь. Давай о чем-нибудь другом.

Лара кивнула мне. Развернулась на каблуках и вышла за дверь. Уже оттуда, с улицы, зашептала мне что-то, что я не мог разобрать, — и я чуть было не сказал ей вслух: «Не слышу». Потом заглянул в бокал: там еще оставалось немного виски на дне. Я поднес его было ко рту, но в последний момент передумал и разжал пальцы. Он звонко — лучше даже, чем можно было себе представить — разбился о край стола. Несколько осколков упало мне на джинсы.