Башня - Дмитриева Мария - Страница 23

— Вот оно как, — сказал он самому себе, — вот как это ощущается. Сошел с ума.

Он положил руки под голову и лег; закрыл глаза. Чувствовал, что сил у него больше ни на что не осталось.

— Иаким, — сказал он вслух. Повторял это громко, на разные лады, прислушиваясь к тому, как оно звучит. Иаким, Иаким, Иаким…

Эхо подхватывало его слова. Искажало. Выкрикивало на разных языках — с каждым разом его имя все труднее было распознать. Он заткнул уши пальцами, вдавил их внутрь, до боли, до сухого треска в голове — но остановить это повторение уже не мог. Кто-то тыкался в него длинным, поцарапанным на кончике языком, выпускал слюни, шипел: «Ищххым, Хым-ищ, Ищххым». Иаким отворачивался, закрывал лицо — язык щекотал ему затылок, извивался у него между волос. С противоположной стороны звучало что-то похожее на собачий лай: «Гггым, ггым, и-ггым» — совсем близко, в нескольких сантиметрах от него, раздавалось лязганье зубов и какой-то скрежещущий звук, как будто ты никак не можешь вставить ключ в замочную скважину.

— Хватит! — он попытался подняться, и сверху — нежным, женским — обволокло, затянуло. Опустило обратно на землю — осторожно, как маленького. Иа́гиа — в самое лицо, у его закрытых век, — Иа́гиа миа. Кажется, поцеловала его в ресницы — может быть, это она, Эсфирь? Он приподнялся, медленно открыл глаза: над ним на расстоянии вытянутой руки, накренившись, покачиваясь у самой земли, нависала башня. Он попытался встать, но башня опустилась ниже — еще немного, и раздавит его. Иа́гиа, — раздалось сверху. Конечно, как он сразу не понял этого! Это говорила она — все эти бесконечные, звероподобные оклики, этот шум у него в ушах, срежет зубов — это все она. Она. Он приподнялся — насколько мог — выкрикнул ей в стену какую-то тарабарщину на непонятном языке. Слова не слушались его. Сосредоточиться. Проговорить у себя в голове. И только потом — ей. «Это ты, — наконец выдавил он, — это с тебя все это началось». А она ухмылялась ему в лицо. Склонялась все ниже и ниже — она, башня.

Когда я закончил перечитывать отрывок, было семь утра. Я слышал, как соседи сверху проснулись и засобирались на работу. Заплакал чей-то ребенок — он то успокаивался слегка, то вступал с новой силой, громче, жалобнее, — к нему, похоже, никто не подходил. В какой-то момент он сдался — или, может, голос у него совсем осип — и замолчал.

Я лег в кровать. Минут двадцать проворочался, пытаясь заснуть; сверху громыхали чем-то — мебелью, похоже, — и зачем кому-то понадобилось ее сейчас передвигать? Нервы у меня были слишком напряжены; я поднялся и опять включил компьютер. Перечитал два раза подряд отправленный Ларе отрывок — сначала про себя, потом вслух. Чем больше я перечитывал его, тем хуже он мне казался. Распадался на какие-то отдельные фрагменты, обрывки фраз — выныривал то там, то здесь неудачный кусок. Мне было странно, что я ради этого все бросил.

Из института ушел; с родными потом разругался. Хотя «ушел» здесь не самое подходящее слово — я просто дождался, пока они сами отчислят меня. Через неделю после этого обзвонил всех родственников — маму, бабушек, даже тетю с дядей, чтобы они не чувствовали себя оставленными в стороне.

Скандалов было много. Мама приезжала в Россию; узнавала, как можно меня восстановить. Жила в это время у бабушек, в нашей старой квартире, и я должен был заходить к ним каждый день. Мама неизменно вела со мной пространные беседы о жизни; много вздыхала. Пару раз собирались родственники — советовали что-то, спорили, — и я чувствовал, что при них она стесняется меня. Старается держаться строже, чем есть. Они расходились — и она начинала вести себя по-другому.

— Трудно было? — спрашивала она сочувственно, и я с готовностью кивал ей:

— Очень трудно. Но я и сам во многом виноват…

— Прогуливал, наверное…

— Не без того. И заниматься нужно было явно больше.

Пусть лучше думают, что я не справился с учебой: в моей семье прослыть лентяем безопаснее, чем бунтарем.

— Ничего. Найдем тебе репетиторов. Подтянем, — мама подходила, садилась рядом. Считала, кажется, что после отчисления я окончательно раздавлен — я не подыгрывал ей в этом, но и не пытался ее разубедить. — Сдашь все свои хвосты и восстановишься в итоге — я все узнала. Не так уж это страшно — потерять один год.

— Жаль только, что в армию его не берут, — встревала бабушка, и мама начинала шикать на нее. — Зрение, мол, у него плохое… Боялся бы армии — не лентяйничал бы так. Ну, или забрали бы его, научили бы жизни.

— Что ты, мама. Типун тебе на язык…

— А что? Раньше всяких брали — и таких вот хлюпиков. Выбивали из них всю дурь.

— Выбивали?! — заводилась мама, и они еще какое-то время спорили друг с другом. Ругались. Разбегались по разным комнатам, и я наконец — хотя бы ненадолго — оставался предоставлен сам себе. До тех пор пока они, восстановив немного сил, опять за меня не принимались.

Через неделю мама уехала. Я был окончательно измотан всем этим скандалом; к бабушкам месяца два не заходил. Достаточно быстро устроился на работу официантом — график был гибкий, и днем у меня теперь оставалось достаточно времени, чтобы писать.

Мама звонила мне через день. Говорила о восстановлении, искала уже репетиторов по каким-то знакомым. Нужно было сказать ей, пока это не зашло чересчур далеко.

— Не надо никого искать.

— Не беспокойся. Это не так уж дорого — я узнавала. И мне зарплату недавно подняли, так что деньги есть.

— Я не об этом. Я просто… восстанавливаться в институт не собираюсь. Я в общем-то специально ушел, чтобы книги писать.

Она не поняла сначала. Переспросила, и я как мог попытался ей объяснить. Говорил о том, что мне все равно не понадобится инженерная специальность, а из-за загрузки в институте я никак не мог закончить начатый роман. Думал, она разозлится — но она выглядела очень спокойной. Усмехнулась только, и это, наверное, было хуже всего. Я молчал, и она продолжала смотреть на меня все так же неподвижно, с застывшей усмешкой.

— Глупо это, — сказала она наконец.

— Я боялся, что ты будешь ругаться.

— А на что мне ругаться? У нас же в семье все хорошо. Сын вот только из института ушел, чтобы валять дурака, — но этого с кем не бывает!

— Я буду книги писать…

— Конечно! Пиши! — она рассмеялась. — Издатели ждут не дождутся!

Я попытался что-то возразить на это, но связь прервалась — скорее всего, она просто повесила трубку. Перезванивать я не стал: я был слишком зол на нее — хотя, казалось бы, за все эти годы мог бы привыкнуть. О творчестве я с ней почти не говорил — старался этой темы избегать; только несколько раз, по неосторожности, наверное, упоминал какие-то свои работы. Она посмеивалась надо мной — но сами работы не читала, и я, предложив ей пару раз, перестал. «Ты же давал мне свой рассказ, — сказала как-то раз она, — в восемнадцать, кажется, лет. Не думаю, что что-то сильно изменилось».

Мама перезвонила мне через неделю. Мы оба злились, и оба пытались этого не показать. Она извинилась в какой-то момент, и я выдавил из себя что-то вроде: «Я не должен был тебе врать». Мы кое-как — каждый при своих обидах, которые не хочет обнажать, — сказали, что прощаем друг друга. Помирились. Поговорили об общих знакомых, о погоде в Торонто. Я не совсем к месту — просто чтобы сгладить неловкость — попробовал пару раз пошутить.

— А с восстановлением как? — спросила мама уже ближе к концу — старалась, видимо, чтобы это прозвучало как можно более нейтрально. — Не передумал?

— Нет.

— Осталось-то всего два года. Получишь диплом — а дальше делай, что хочешь. Хоть пиши, хоть танцуй. Хоть на голове стой — мне все равно.

— Это ты сейчас говоришь, что тебе все равно.

— Ну, хорошо. Не совсем все равно. По крайней мере, я буду знать, что образование ты получил. Если нужно, работу нормальную найдешь. Сможешь себя прокормить…

— Я и сейчас уже могу себя прокормить. И на работу устроился — официантом.