Июль 1941 года. Книга 4 (СИ) - Гуров Валерий Александрович - Страница 49

Затем в этой завесе проступил первый тёмный силуэт.

Танк.

Чуть левее второй.

Я несколько раз моргнул.

Изображение распалось.

Снова сошлось.

Первая «четвёрка» действительно пятилась назад.

Очень медленно.

Вторая «четверка» двигалась рядом, чуть опережая.

За ними царила суматоха.

Грузовики пытались развернуться.

А попавшая под мой «эрэс» машина всё ещё горела почти посреди улицы. И, похоже, мешала отходу.

Одна из «четвёрок» медленно приблизилась к горящему остову. Танк упёрся кормой в развороченный кузов и дал газ. Несколько секунд ничего не происходило. Гусеницы лязгнули, прокрутившись на брусчатке, словно на льду. Затем грузовик дрогнул. И медленно сдвинулся, рассыпая вокруг пылающие обломки.

Я смотрел на это и никак не мог увязать увиденное с собственными действиями.

Да, мы подбили грузовик.

Да, реактивные снаряды наверняка ошарашили немцев.

Но для отхода всей группы этого было явно недостаточно.

У них оставались вполне боеспособные танки и около роты пехоты.

Почему они начали отходить?

— Гриша, они же не из–за нас пятятся? — спросил я, не отрывая взгляда от танков.

Гаврилюк усмехнулся.

— Володя, я тебя очень уважаю, но даже ты не настолько страшный.

— Значит, их кто–то прижал с другой стороны, — рассудил я.

— Или они увидели что–то, чего мы пока не видим.

Я попытался всмотреться дальше.

Бесполезно.

За двести с лишним метров всё превращалось в плавающие пятна. Даже танки я различал в основном по размерам и форме.

Звон в ушах снова усилился.

Мне стало жарко.

Слишком жарко.

Я вытер ладонью лоб.

Рука оказалась влажной.

— Володя, надо уходить, — напомнил Гаврилюк. — Если немцы передумают, мы здесь как два болванчика на деревенской ярмарке.

— Сейчас, погоди! — отмахнулся я. — Мне надо понять, почему они отходят.

— А мне надо понять, почему ты всё ещё стоишь! — огрызнулся Гаврилюк. — У тебя морда покраснела, как помидор! Как бы тебя сейчас удар не хватил.

Я снова посмотрел на улицу.

Танки продолжали отходить.

Один уже протолкнул горящий грузовик достаточно далеко, чтобы остальные машины смогли развернуться. Немецкая пехота тоже двигалась назад вдоль домов. Отдельные фигуры перебегали от ворот к воротам, исчезали за машинами, снова появлялись.

Никто даже не смотрел в нашу сторону.

Странно.

Очень странно.

И именно в этот момент улица взорвалась многоголосым рёвом.

Десятки глоток одновременно заорали:

— Ура–а–а!!!

Я вздрогнул так резко, что Гаврилюк едва удержал меня.

Крик отразился от стен домов, прокатился над мостовой единой мощной волной.

В нём чувствовалась бешеная ярость.

— Ура–а–а!!!

Наши пошли в атаку!

— Гриша… — выдохнул я.

— Слышу! — возбуждённо отозвался Гаврилюк, выглядывая через мое плечо. — Слышу, мать их!

Где–то впереди затрещали пулеметы. Судя по низкому темпу стрельбы — наши. Отдельные винтовочные хлопки слились в непрерывный звук.

Я смотрел вдаль, в перспективу улицы.

Немцы побежали — грузовики умчались на большой скорости, сразу за ними последовали танки. Это уже походило на панику.

Горящая машина оставалась у края мостовой. Над ней клубился густой дым.

За дымом что–то двигалось.

Я моргнул.

Сфокусироваться не получилось.

Всё расплывалось.

Я напрягся.

Тёмное пятно на дальнем конце улицы разделилось.

Одна фигура. Рядом вторая.

Ещё несколько.

Люди.

Они двигались вслед за немцами.

Быстро.

Не прятались.

Из дыма появлялись новые фигуры.

Десятки.

Я прищурился.

Что–то было не так…

Цвет!

Их форма была черного цвета!

Я сделал шаг, и он неожиданно получился вполне нормальным. Следующий тоже. Правая нога слушалась, левая не запаздывала, поверхность улицы под подошвами на несколько секунд перестала куда–либо уплывать, и я уже успел подумать, что организм наконец решил прекратить саботаж. Третий шаг оказался чуть менее уверенным, однако и его я преодолел без посторонней помощи. На четвёртом перед глазами дрогнула светлая стена дома, раздвоилась, словно её кто–то грубо потянул в разные стороны, а линия крыши превратилась в две параллельные чёрные полосы, одна из которых медленно поползла вверх. Я остановился, пытаясь переждать, но мостовая вдруг наклонилась вправо. Конечно, никуда она не наклонялась, это понимала голова, только ногам объяснить происходящее оказалось значительно сложнее.

Левая ступня перестала ощущать поверхность так, как должна. Колено дёрнулось и сложилось почти без предупреждения. Я успел лишь выругаться, а Гаврилюк уже оказался рядом, перехватил меня под плечо и рывком вернул в более–менее вертикальное положение. В ушах к этому моменту снова усилился высокий противный звон, поверх него висел гул, похожий на отдалённый рокот двигателя, хотя рядом никакой техники сейчас не было. Дальние дома двоились, ближние слегка качались, а собственные движения запаздывали на долю секунды, будто между мыслью и мышцами кто–то вставил ненужную промежуточную команду.

— Гриша, отпусти меня, — раздражённо потребовал я, отводя его руку. — Я сам дойду.

Гаврилюк покосился на меня так, словно услышал предложение сплясать посреди улицы.

— Володя, ты еле стоишь! Куда ты собрался идти? — недоверчиво возразил он, не торопясь убирать руку.

— Не надо меня тащить, как мешок картошки! — упрямо сказал я, высвобождая плечо.

— Хорошо, — скривился Гаврилюк, отступая на полшага и оставаясь рядом. — Только если сейчас рухнешь носом в землю, я тебя предупреждал.

И я действительно начал падать, практически вертикально и именно, что носом в землю.

— Ну что, проверил? — сердито поинтересовался Гаврилюк, схватив меня за рукав гимнастерки и подставляя плечо. — Или ещё один опыт нужен?

— Проверил, — нехотя признал я, перенося на него часть веса. — Всё не так хорошо, как хотелось.

Он удерживал меня надёжно, но мне всё равно хотелось отстраниться. Раздражение не отпускало. Тело вело себя так, словно принадлежало другому человеку. Особенно унизительно было то, что слабость не сопровождалась какой–то резкой болью, которую можно терпеть и игнорировать. Ничего подобного. Просто ноги в любой момент могли решить, что стоять им больше не хочется.

Я мысленно разложил собственное состояние по признакам. Нарушение равновесия. Звон в ушах. Двоение в глазах. Тошнота. Слабость. Потеря сознания. Никакого особого медицинского образования для вывода не требовалось. Контузия. Причём тяжёлая. Я прекрасно понимал это и одновременно пытался убедить себя в совершенно противоположном — короткий отдых и организм вернётся в норму. Самому эта мысль казалась подозрительно удобной, но расставаться с ней не хотелось.

Мы успели пройти ещё несколько шагов, когда желудок неожиданно свело так сильно, что я согнулся почти пополам. Гаврилюк едва удержал меня на ногах. Меня стошнило. Желудок был практически пуст, поэтому на мостовую выплеснулось совсем немного густой горькой жидкости. Желчь обожгла горло, в глазах выступили слёзы, мышцы живота свело, а при следующем судорожном позыве наружу вышло лишь несколько капель. Я буквально повис на Грише, как мешок, ожидая, пока перестанет выворачивать.

— Ну, всё, Володя, хватит изображать здорового, — встревоженно и одновременно сердито произнёс Гаврилюк, придерживая меня за пояс. — Тебя уже желчью рвёт, а ты всё пытаешься куда–то идти.

Я несколько раз сглотнул, но горечь никуда не исчезла. В голове после приступа стало ещё тяжелее, а звон в ушах усилился до почти сплошного писка.

— Минут десять посижу — отпустит, — упрямо произнёс я, хотя теперь фраза прозвучала неубедительно.

Гаврилюк несколько секунд смотрел на меня, явно подбирая выражение поприличнее.

— Через десять минут ты, наверное, ещё и танк на руках поднимешь, — наконец усмехнулся он. — Давай хотя бы до стеночки доберёмся.