Июль 1941 года. Книга 4 (СИ) - Гуров Валерий Александрович - Страница 34

Бой на западе не слабел. Полковые пушки теперь били реже, но зато пулемёты и винтовки работали без пауз. На северо–западе стрельба не разрасталась. По звуку получалось, что немцы связали Ракитина боем, а основной кулак всё равно давил Чернова.

— Держат, — произнёс Гаврилюк.

— Пока держат, — подтвердил я. — Звуки выстрелов не смещаются. Но, судя по усилившейся перестрелке, Недвигин ввел в бой резерв. Думаю, что наши выдюжат.

— Хотел бы я, чтобы ты не ошибся, — буркнул Гриша.

— Я тоже, — со вздохом произнес я. — Очень хотел бы.

И тут с юга, со стороны реки, ударило тяжёлое орудие.

Звук был совсем другим, не похожим на мягкое «бум» «полковушки». Тяжёлый, низкий, перекрывающий всю какофонию грохот донесся с того направления, где ничего стреляющего быть не могло. И мне сначала показалось, что это слуховая галлюцинация, какой–то странный морок. Но через несколько мгновений ударило второе тяжёлое орудие, и я почувствовал, как внутри всё стало холодным и пустым.

Гаврилюк вскинул голову.

— Это ещё что такое? — выдохнул он.

— Если немцы прорвались к реке, нам конец, — проговорил я, напряженно прислушиваясь.

Некоторое время с юга не доносилось ничего. Только на западной окраине продолжало греметь, да на северо–западе трещали короткие пулеметные очереди и хлопали винтовки. Я уже начал думать, что это могли быть одиночные выстрелы какой–то случайно уцелевшей пушки, неизвестно кем наведённой и неизвестно по кому ударившей, когда с юга снова донесся грохот. Затем ещё. Потом орудия начали молотить с ровными паузами.

— Нет, — медленно произнёс я. — Это не прорыв.

— А что? — спросил Гаврилюк, уже не скрывая раздражения от неизвестности.

— Это батарея работает, — проговорил я. — Гаубичная. Слышишь? Выстрел, второй, пауза. Перезарядка. Опять «дуплет».

— Наша? — Гриша посмотрел на юг, словно мог увидеть сквозь стены пакгаузов и складов силуэты орудий.

— Не знаю, — признал я. — Если наша — то откуда она взялась? Если немецкая — почему с юга и почему так спокойно работает? Немцы бы сначала по городу огненной метлой прошлись, а не батарею у нас под боком разворачивали.

— И что нам с этим делать?

— Ничего, — отозвался я, и это слово далось тяжелее, чем хотелось. — Стоять здесь. Слушать. Ждать готовности фугасов.

Гаврилюк не стал спорить. Он передвинул «МП–40» на грудь и проверил предохранитель, пощупав рукоятку взведения затвора в пазу ствольной коробки.

Орудия у реки продолжали грохотать с равными промежутками. Каждый их выстрел перекрывал остальные звуки боя, и словно забивал в уши вату, заставляя постепенно глохнуть.

Внутри мастерской Корбут снова повысил голос.

— Не путай полярность, дурья башка! — прогремел он так отчётливо, что даже Гаврилюк покосился на дверь. — Глазами смотри, а не жопой! Митька, мать твою так–перетак, держи ровнее, ты же не хером перед девкой машешь!

Гаврилюк усмехнулся краем губ.

— Папочка в деле.

— Хорошо, что в деле, — заметил я. — Без него мы бы до вечера гадали, как из кучи мусора сделать взрыватели.

— До вечера нам никто гадать не даст, — мрачно отозвался Гриша.

Я не стал отвечать, потому что в этот момент из–за угла дальнего корпуса появились два электрика, которых мы послали за батареями. Они шли тяжело, медленно, слегка сгибаясь, таща вдвоем огромный аккумулятор. Размером он был примерно шестьдесят на тридцать сантиметров, с крупными свинцовыми клеммами, с черными запылёнными боками, на которых виднелись отпечатки ладоней.

Мы с Гаврилюком шагнули навстречу, но электрики, отмахнувшись от помощи, сами дотащили аккумулятор до порога и поставили его на землю с тяжёлым стуком.

— Вот, — выдохнул электрик. — Шесть вольт, сто двадцать восемь ампер. Дать ток на подрыв годится. Тяжеловат, но других не нашли.

— Сухозаряженный, — добавил второй электрик. — Его надо кислотой залить. Она у нас есть, в кладовке несколько бутылок стоит. Сейчас принесём и займёмся.

Я посмотрел на аккумулятор внимательнее. Эта штука предназначалась для машины куда серьёзнее «полуторки», для проворачивания мощного двигателя

— Он же танковый! — невольно вырвалось у меня.

Электрик уже наклонялся, чтобы снова взяться за груз, но на миг поднял глаза.

— Нам теперь какая разница, от чего он, — бросил он. — Лишь бы работал.

— Где вы его нарыли? — спросил я, но электрики уже не слушали.

Они подхватили батарею, и поволокли внутрь, откуда сразу загремел голос Корбута:

— Осторожнее, черти полосатые! Не мешок с картошкой тащите! На верстак не ставьте. Кислоту несите аккуратно, а не как в прошлый раз, когда Митьке штаны прожгли!

— Танковый, говоришь? — уточнил Гаврилюк, глядя им вслед.

— По виду — да, — пожал я плечами. — Такие на «тридцатьчетверку» по четыре штуки ставят, соединяя параллельно–последовательно для получения напряжения в двадцать четыре вольта.

Внутри мастерской началась возня: электрики притащили бутылки с кислотой, и начали заливать «банки», под резкие окрики Корбута, который командовал ими так, словно они были его непутёвыми внуками, каким–то дьявольским попущением приставленными к электрическому хозяйству. Это меня странным образом успокаивало. Пока внутри ругались и работали, шанс на успех не умер.

Тяжелые орудия сделали около полусотни выстрелов и смолкли.

— Отбой? — произнёс Гаврилюк.

— Не спеши, — сказал я, ожидая нового залпа, почему–то непроизвольно напрягшись всем телом. Но его все не было.

Звуки боя на окраинах, заглушенные работой батареи, снова стали доступны слуху. Однако их характер изменился. На западе больше не было прежней плотной стрельбы. Не трещали пулеметные очереди, не бумкали полковые пушки. Доносились лишь редкие винтовочные хлопки. На северо–западе тоже стихло. Город после работы тяжелых орудий словно разом осел, и это было гораздо хуже грохота — такая внезапная тишина всегда несла слишком много вариантов, и каждый был хуже другого.

— Отбились? — напряженно спросил Гаврилюк.

Я слушал ещё несколько минут, старательно поворачиваясь то одним ухом, то вторым. Но вскоре замолчали и винтовки.

— Может, отбились, — осторожно произнёс я. — А может немцы захватили первую линию и ждут подкрепления.

— Не нравится мне это, — проворчал Гриша.

— Мне тоже, — признался я. — Когда бой гремит, хотя бы ясно, что позиция еще держится. Когда всё сразу стихает, остаётся гадать почему.

Гаврилюк посмотрел на мастерскую, где Корбут снова гаркнул на кого–то.

— А здесь ещё ничего не готово, — выдохнул Гриша.

Он отвернулся, и я увидел, как на щеке у него дёрнулась мышца. Гаврилюк был из тех людей, которым легче ползти под пулемётным огнем, чем ждать возле двери. И я был в этом отношении с ним солидарен. Просто на мне сейчас лежала ответственность не только за себя.

Из мастерской донёсся голос Климчука:

— Максим Петрович, проверим цепь на малом участке?

— Сначала головой проверять будем! — рявкнул Корбут. — А потом ток пускать! И будет нам всем счастье на старости лет!

— Я до старости не доживу, — огрызнулся Климчук.

Гаврилюк всё же усмехнулся, но сразу снова повернулся к стихшему городу.

— Слышишь? — насторожился он.

Я прислушался. Где-то неподалеку, на территории станции ревел мотор. Судя по характерному высокому тону — мотоциклетный. Звук быстро приближался.

Гаврилюк вскинул «МП–40», я тоже перекинул автомат со спины в руки и снял с предохранителя.

— К нам? — напряжённо спросил Гриша.

— А вот сейчас и узнаем, — проговорил я, не сводя взгляда с прохода между корпусами.

Через несколько секунд между разбитыми станционными строениями показался мотоцикл — знакомый трофейный «Цюндапп» с коляской. За рулем сидел лейтенант Смирнов, а за его спиной сержант Коваленко. Значит, Дубинец всё–таки успел найти ему смену на посту у вагонов, а лейтенант, возвращаясь откуда–то через станцию, прихватил Николая с собой.