"Фантастика 2026-163". Компиляция. Книги 1-22 (СИ) - "waymy" - Страница 11

Лэйми, увлекшись, не заметил, как настал вечер. Выбравшись наконец из библиотеки, он с удивлением обнаружил, что все остальные уже легли спать. Голова у него гудела от избытка впечатлений. Он решил подняться на крышу, чтобы проветриться, но оказалось, что все лифты в Малау на ночь отключены. Сказав про себя несколько нелестных слов в адрес Охэйо, он направился к лестнице.

К его радости, верхняя дверь оказалась незапертой. Миновав её, он попал в небольшой сад на западном уступе крыши. Свет здесь вообще не горел, ветер шумел, то налетая волнами, то отступая, шелестела высокая трава, метались диковатые, развернутые веером кусты и тяжелые цветы клонились на упругих стеблях. Маленький сад, полный беспокойства хрупкой жизни, окружал океан тьмы. Редкие звезды, белые, как маргаритки, только подчеркивали черноту неба, где едва светились рваные полосы высоких облаков. Всё было темное, туманное. Влажное.

Лэйми не сразу заметил человека, стоявшего у края крыши, а заметив, не сразу узнал его. Охэйо был в своем официальном, черном с серебром одеянии, сливавшемся с темнотой. Его лица Лэйми не видел. Аннит, казалось, тоже не замечал его, но, когда он подошел – вроде бы, совершенно бесшумно – сказал, не оборачиваясь:

– Я вижу, ты тоже ночная душа, Лэйми? Для меня ночь – самое любимое время.

– Почему? – парень сел на каменный бордюр клумбы, шагах в десяти от него.

Охэйо рассмеялся и поднял белую ладонь, призрачно светившуюся в темноте, словно у привидения.

– Лет в десять я пугал так девчонок – скидывал всю одежонку, а потом выскакивал из кустов, когда они шли спать. Сколько было визгу... А сейчас я хочу быть смуглым – очень смуглым – и черноглазым.

– Зачем?

– Чтобы меня в темноте видно не было, зачем же ещё? Я не люблю, когда люди на меня смотрят. Замолкают, когда я вхожу в комнату, смущаются, когда я к ним обращаюсь. А мне становится неловко – знаешь, как во сне, когда выходишь к публике, забыв одеться.

– Наверное, это оттого, что ты красивый.

– Сказал бы честно: похож на девушку. Волос нигде нет, кожа гладкая, как у... если бы я мог, я стал бы здоровенным мужиком с квадратной челюстью и шерстью на спине. Тогда бы на меня не пялились.

Лэйми невольно рассмеялся. Охэйо повернулся к нему с хмурым видом – и засмеялся тоже.

– Знаешь, недаром говорят, что красота – это наказание за грехи. Когда становится темно, мне хочется бегать и выть диким голосом. Только от этого я быстро устаю, и поэтому...

7.

Неделей позже Лэйми мчался верхом на мопеде по прямому, как стрела, шоссе посреди широкой просеки. Было уже далеко за полночь, толку от слабенькой фары оказалось немного и он погасил её. Ему нравилось ехать в призрачном полумраке. Впереди, над горизонтом севера, стояла таинственная, негаснущая заря, вокруг, за темно-медными стволами сосен, сгущалась непроницаемая тьма. Нигде, насколько хватал глаз, не было ни огонька, ни человека. Даже летняя ночь в Союзе предназначалась для того, чтобы спать, и дороги в это время были обычно совершенно пусты. Лэйми словно оказывался один в каком-то чуждом, таинственном мире, принадлежащем лишь ему, и шум отлаженного двигателя совершенно не мешал ему. Ему даже нравилось ощущать ровный пульс машины – он словно сливался с ней, становился частью чего-то большего, единый с окружающим миром, и в то же время отдельный от него.

Он был очень благодарен другу за это совершенно неожиданное, громадное удовольствие: как оказалось, Охэйо тоже питал страсть к одиноким прогулкам в темноте, хотя и в немного другой форме. Именно он приохотил его к ночной езде на мопеде.

Больше всего ему понравилось кататься за городом, где в это время не встречалось ни единой живой души. Это одиночество было настолько обычным и устойчивым, что Лэйми ездил теперь босиком, в одних шортах – чувствовать нагой кожей напор прохладного, пропитанного пронзительным запахом сосен воздуха было удивительно приятно, как и просто ехать в таинственном сумраке по узкой полоске асфальта. Он почти никогда не останавливался – ему нравилось именно это бесконечное, стремительное движение. За ночь он проезжал иногда километров по триста, забираясь очень далеко от города, в другие области. У него появились уже свои любимые маршруты, но гораздо интереснее было мчаться наугад, не зная, что увидишь в следующий миг. Он не боялся бездорожья: маленький, джанской работы мопед мог проехать почти всюду, где может пройти человек.

Вообще-то, ехать наугад было довольно рискованно, но именно риск и привлекал его: проносясь по узкой тропке над высоким обрывом реки например, он упивался собственной ловкостью. Не менее удивительно было и видеть места, отличные от его родного города. Здесь, в таинственной чужой стране, он встречал иногда очень странные вещи – вроде отходящих от шоссе дорог, ведущих в места, освещенные таинственными густо-зелеными или ржаво-красными фонарями. Доводилось ему видеть и странных людей – но он просто проносился мимо них и они ничего не могли ему сделать. Ощущение собственной неуязвимости было не менее привлекательным, чем всё остальное.

Теперь он посвящал этому удовольствию каждую погожую ночь – а потом мирно спал до заката. С Охэйо он виделся теперь не более двух часов в день – но именно в те часы, в которые Аннит развлекался. Он и его друзья собирались в гостиной – той самой комнате, где Лэйми впервые увидел его – ели всякие вкусности, бездумно болтали, танцевали под музыку – и Охэйо тоже, босиком, как обычно, и, конечно же, не один. Лэйми насчитал в Малау восемь девушек, с которыми Аннит поддерживал довольно тесное знакомство. Трудно было сказать, с какой из них он не только дружит по-братски. Возможно, что со всеми – по очереди или как душа велит. Это казалось Лэйми довольно-таки странным.

Он не видел ничего необычного в том, что Аннит окружен девушками, – танцевал он во всяком случае очень красиво, с тем изяществом, какое не могли дать никакие упражнения, – оно было врожденным. Но вот как его подруги не передрались из-за него, Лэйми никак не мог понять. Это были, конечно, необычные девушки – таких не встретишь на улице. При одном взгляде на них у него перехватывало дух, а одна из них, Фэнси, однажды заглянула ночью в его комнату, возможно больше из любопытства, чем из симпатии, – но в тот раз Лэйми проснулся лишь к полудню. Он представления не имел, какой может быть любовь, и с того дня постоянно ходил слегка ошалевший.

И ещё, ему очень нравился Охэйо. Сложение Аннита нельзя было назвать атлетическим – но сложен он был великолепно и всем своим видом показывал, что знает себе цену. Кожа его отливала молочной белизной, резко выделяясь на фоне черных волос и зеленых глаз – очень необычное и привлекательное сочетание. Широкое лицо с высокими скулами и большим чувственным ртом было бледно, с плосковатым носом – симпатичное, но вовсе не лицо красавца. Его необычайно меняла улыбка, открывавшая ряд белоснежных зубов. Двигался он энергично, но не резко – скользил в воздухе, словно рыба в воде, что впрочем свойственно совершенно здоровым парням. Когда Лэйми с ним заговаривал, он поначалу складывал руки на груди и смотрел на него с серьёзным и деловым выражением лица. Он был привлекательным – и вполне сознавал это. Более того он сознавал, что ему нравится таким быть.

Но у Охэйо было не так много друзей – среди парней только человека три, если не считать Вайми и его самого – и компания девушек уделяла им не меньшее внимание. Это казалось Лэйми довольно-таки странным: он не мог понять, как они все не ссорились из-за этого. Он до сих пор не знал, чем они все собственно занимаются, – но на вечерних посиделках они вели себя так же, как и вся прочая молодежь: смеялись, рассказывали страшилки (которые здесь вполне могли быть не только страшилками) или забавные истории. Охэйо обожал пересказывать свои сны – и, как подозревал Лэйми, здорово при этом привирал: истории у него получались просто фантастические и притом, очень интересные. Он валялся на диване, непринужденно положив голову на бедра одной из подруг, чесал грязные пятки и говорил вещи, часто не блистающе умные, но Лэйми случайно обнаружил, что его друг записывает всё, что говорят в гостиной, – он постоянно таскал в кармане маленький магнитофончик, о чем кажется не все здесь знали. Вообще, в его карманах водилось множество весьма странных вещей. Из одного однажды выпал небольшой подшипник, а в другом Лэйми заметил рубчатую рукоять пистолета. Возможно, ему показалось, – Аннит не походил на человека, которого окружают враги. Их посиделки были просто образцовыми – они скромно пили чай и общались очень культурно. Охэйо просто не выносил ругани – в бытность шестилетним мальчиком он мог запросто вымыть ругателю рот с мылом. Сейчас он был более сдержан – но стоило ему скосить глаза на сказавшего что-то не то, виновный тут же извинялся. Неприличные песни о любви Лэйми мог ему простить – они звучали весьма увлекательно. С девушками Аннит держался очень уважительно – разве что во время танцев мог поймать подругу и поднять её на вытянутых руках к потолку, вырвав восхищенно-испуганный визг, – но вообще-то он был очень скрытным. Лэйми не знал о нем, собственно, ничего. Казалось, что Аннит нарочно держит его на расстоянии и это не очень ему нравится.