Государь. Обратный отсчёт 3 (СИ) - "Greko" - Страница 48

И в то же время — мало.

Эх, если бы мы могли сразиться и победить французов. Но увы, и пороха мало, и кишка у нас тонка. Я прекрасно отдаю себе отчет, что русская армия уступает французской. Не только в техническом плане — во всем, кроме мужества. В логистике, штабной работе, выучке солдат, тактических наработках. Так что большое сражение отменяется. Как сидели в обороне, так и будем сидеть.

Слишком пассивно? А что делать? Пока союзники контролируют море, они практически непобедимы.

Самое фиговое в том, что время работает не на нас. Французы с англичанами вполне способны проводить военную модернизацию, а мы нет. Скоро у первых появятся бронированные плавучие батареи и они раздолбают кинбурнскую крепость, а у вторых — новые мощные пушки.

И я не видел способов этому помешать. Все надежда на новости с Кавказа.

Карс! Вот ключик.

Турки крайне болезненно реагируют на потери азиатских владений. Гораздо сильнее, чем на такие же потери в Европе. С этим они смирились. Понимают, что рано или поздно их выставят из Европы, чтобы не путались под ногами. А вот Азия — это совсем иное. Это их, можно сказать, основа.

От Муравьева новостей пока нет. Остается только ждать.

Но не сиднем сидеть, ни в коем случае.

Чего ждать от союзников?

Им нужен любой успех, особенно, англичанам. Разумно предположить, что плывущие в Крым подкрепления они могут бросить на Керчь, а свой флот нацелить на Азовское море.

Что там пишут Истомин с Семякиным?

Я разорвал конверт с рапортом из Керчи.

Все ожидаемо. Мои командиры застали город в зимней спячке. Никто и не чесался. В гарнизоне не нашлось нужного количества смолы, чтобы изготовить мины! Пятьдесят штук сделали, и все! Будто на нашем юге нет смолокурен. Будто у флота нет запаса!

В распоряжении защитников города имелись серьезные ресурсы. Железоплавильный и кирпично-черепичный заводы, механические мастерские, верфь. Как Врангель все это не заметил?

Он лишь наспех возвел на береговой линии батареи: Приморскую — на Павловском мысу, Николаевскую — на мысе Ак-Бурун, городскую — в центре Керчи, Георгиевскую — в районе Нового Карантина, Успенскую — в Еникале и казачью — на косе Чушка.

Истомин сразу их забраковал и начал укреплять, используя опыт Малахова кургана. Земляные насыпи, чугунные плиты и колеса от старых лафетов, блиндажи, укрытие амбразур веревочными щитами и кругами. Позаботился он и об устройстве люнетов для защиты Павловского мыса с тыла.

Это была ключевая точка. С нее простреливался пролив, вот-вот готовый освободится ото льда. И на батарею были проведены гальванические провода, соединенные с фугасами на дне пролива. Их планировалось взорвать, если союзники решатся войти глубоко в пролив.

По моему совету, он создал и запасной пункт управления подрывом донных гальванических мин. На случай, если Павловскую батарею сравняют с землей или захватят в результате штурма.

В проливе были затоплены закупленные торговые суда. Очень неудачно. В самом глубоком месте оставался свободный проход. Истомин считал нужным продолжить затопление, дополнив его бонами на якорях.

Семякин стягивал разбросанные по всему побережью войска в один кулак. В его распоряжении имелось больше десяти тысяч пехоты. От защиты мелких населенных пунктов он разумно отказался. Часть своего отряда расположил в крепости Еникале, а основную — в районе Камыш-бурунской бухты. Там готовились скрытые эполементы для батарей и ячейки для застрельщиков.

Вся эта подготовка не укрылась от внимания вражеских шпионов. Постоянно задерживались лазутчики из татарских аулов. Таких вместе с семьями сразу отправляли в Приазовье.

Правда, Липранди-старший пообещал подсунуть господину Каттли, а значит, лорду Раглану, старую карту минных банок. Ту, что от Врангеля. Без дополнения от Истомина. Было бы неплохо поднять на воздух парочку английских винтовых фрегатов.

Ну что ж, все идет по плану. Теперь ход за союзниками.

Они задержались с ответкой.

Март–апрель прошли довольно странно, как затишье перед бурей.

Нам позволили еще больше укрепить позиции на Сапун-горе, заняв люнетами пространство между Килен-балкой и Доковым оврагом. Угроза Малахову кургану была окончательно устранена.

Десятидневной мартовско-апрельской 2-й бомбардировки Севастополя не случилось. Не решились, после того как мы уничтожили Балаклаву, а они потеряли огромные запасы пороха и понесли многотысячные жертвы. Да, наша диверсия дорого обошлась союзникам. Лорд Раглан остался командующим без войска.

А в дополнение пластуны 2-го и 8-го пеших черноморских батальонов устроили натуральную охоту на пороховые склады противника. Редкая ночь проходила без взрыва. Или без ночной вылазки. Иногда в ней принимали участие серьезные силы, и в темноте разыгрывались настоящие сражения. Хваленые зуавы и алжирские полки несли такие потери, что к концу апреля их отвели в Камьеш на переформирование.

Особенно пострадал французский офицерский состав — после месяца подготовки заработали наши снайперские группы.

Канробер слал парламентеров, возмущаясь «нецивилизованными» методами ведения войны.

Я ответил ему просто:

— Обстрел мирных кварталов города, где проживают женщины и дети, считаю военным преступлением.

Канробер заткнулся и приказал своим офицерам реже бывать на передовой.

Перешли на отстрел рядовых. Очень скоро на позициях противника отлучились курить по ночам трубки. Наши доблестные стрелки подкрадывались поближе к вражеским позициям и били на табачную вспышку.

В общем, позиционную войну союзники не вытягивали. Корпус Осман-паши совершенно разложился. Жалких остатков «ростбифов» хватило лишь на защиту Балаклавы, которую они активно восстанавливали.

Генерал Лабынцев покуривал сигару и ждал подкреплений. В его планах — новый удар по несчастному порту, чтобы окончательно закруглить эту историю. Не диверсия, а общевойсковая операция. С полной аннигиляцией английского оккупационного корпуса.

Все упиралось в судьбу Керчи. Если союзники прорвутся в Азовское море…

Об этом даже думать не хотелось.

В середине апреля от нашего агента в Камьеше, того самого прапорщика фон Реймера, внедренного во французский штаб в качестве переводчика и консультанта по русским делам, поступило тревожное сообщение. На совещании командующих принято решение атаковать Керчь силами англо-турецкого десанта и англо-французской эскадры.

Турок привлекли, чтобы от них избавиться. А британские силы вторжения должны были прибыть прямиком из Константинополя — долгожданное подкрепление лорда Раглана не осмелились бросить прямо в севастопольскую мясорубку. По здравому размышлению, решили, что свежему «мясу» с берегов Туманного Альбина не мешает поднять боевой дух. По той же схеме, как в сентябре, после Альмы, отправили в Ялту наиболее пострадавшие части — попить вина на халяву и вдоволь пограбить.

Вскоре после Пасхи в керченский пролив сунулись три легких французских парохода. Они провели промеры и, не вступив в бой, скрылись за горизонтом.

Стало ясно, что эскадра вторжения на подходе. Семякин срочно вывозил остатки зерна и сооружал баррикады на улицах города. Истомин — эвакуировал керчан и древние экспонаты из Музеума.

В первых числах мая возле Таклинского маяка заметили многочисленные дымы. В Керченскую бухту пожаловала эскадра в составе 57 вымпелов.

У Истомина было всего 11 судов с 62 орудиями, причем предназначенных для прибрежных операций, а не для открытого боя с превосходящим флотом. Тем не менее азовская флотилия держалась в районе бонов, готовая не допустить, чтобы их растащили.

А еще заманивала — перед бонами были установлены больше сотни ударных мин, и была надежда, что союзники, клюнув на приманку, бесславно подорвутся.

Но они не спешили.

Их корабли, выстроившись полукругом, встали на якоря и открыли огонь по Павловской батарее. Сперва неудачно, с перелетами, они больше лупили по высотам за мысом. Но потом пристрелялись. Не отвечающую на выстрелы батарею окутали многочисленные разрывы.