Проклятие египетской жрицы - Григорьев Дмитрий Николаевич - Страница 9

— Мели, Емеля, твоя неделя! — отмахнулась Маришка. — Ну и какой ты после этого молоденький? — закончила она свои подсчеты. — А теперь посмотри на Игнатика.

«Интересно, с каких это пор наш новый ассистент стал для нее Игнатиком?» — Что-то похожее на ревность шевельнулось в груди.

— В университет прямо со школьной скамьи, в армии не служил, к нам сразу после госэкзаменов! — безжалостно крушила меня Маришка. — Да у него еще юношеские прыщи не прошли!

— Последним аргументом ты меня добила! — я поднял вверх руки и рассмеялся.

Мне действительно стало смешно. На этом свидании мы оба преследовали свои личные цели, которые не имели ничего общего с чьими-то прыщами. Откуда мне было знать, что в прыщах нашего нового ассистента и кроются все мои проблемы!

После экскурса в наши с Игнатиком биографии моя собеседница взяла перерыв. Мы допили остатки вина уже без разбавления кока-колой. Мне было лень шевелиться, а Маришку, похоже, переполняла энергия, и она с завидной легкостью перепорхнула ко мне на лавку. Отодвигаться было тоже лень да и некуда, и ее обширное тело прижало меня к стенке кабинки. Его жар мешал думать.

— Ну, ладно, Белку потянуло на юнцов, а им-то она зачем? — на полуавтомате спросил я.

— Мозг включи!

Я попытался и с удивлением обнаружил, что включать нечего! Мои мозги плавно стекали вниз, перемещаясь из одной головы в другую. Я уже смотрел не Маришку совсем другими глазами.

«Действительно Пышка! Как я теперь понимаю Мопассана и его прусского офицера, отпустившего пленных за одну ночь с такой вот «Пышкой»!

Я плотоядно смотрел на обтянутые черными колготками колени Маришки и не мог вымолвить ни слова. Во рту пересохло, язык прилип к небу. Она обняла меня одной рукой, слегка тряхнула и привлекла к себе.

— Ты весь в себе, а пора бы уже побывать и в других! — жарко прошептала она прямо мне в ухо. — Во мне, например!

Я продолжал молчать. Остатки мозга с трудом обрабатывали услышанное.

— Сейчас расплачу́сь — и ко мне! — наконец родил я.

— Я тебе сейчас расплачу́сь! — она потянулась через стол за своей сумкой. — А то я не знаю, как ты живешь на свою аспирантскую стипендию.

Край юбки потянулся вслед за ней, и я увидел, что на ней были вовсе не колготки, а чулки с ажурной резинкой. Я обхватил ее ноги чуть выше колен и приглушенно закричал, как в кино:

— Не бойся вывалиться-я-я! Я держу тебя-я-я!

Она расхохоталась. Ее упитанный зад заходил волнами, угрожая захлестнуть меня с головой.

Раскрасневшаяся Маришка плюхнулась обратно. Запыхавшаяся, с горящими глазами и задранной юбкой, она была такой аппетитной! Поймав мой взгляд, соблазнительница не спеша опустила сумку на обнаженные бедра.

— Еще не вечер! — она лукаво глянула на меня и полезла за кошельком.

Я просунул руку под сумку прямо на границе чулочной резинки и бархатистой кожи.

— А теперь послушай меня, — после импровизированного крика мой язык вновь обрел способность шевелиться. — По западному этикету, если дама в ресторане платит за себя сама, то это означает, что ничего не будет. Ну а если она позволяет расплатиться кавалеру, то позволит и остальное. Так что решай!

— Мы не на Западе! — сразу нашлась она.

— До Финляндии от нас сто семьдесят пять километров, так что мы самый Запад и есть!

— Откуда такая точность?

— Позже расскажу.

— Позже — это сегодня ночью, не так ли, милый? — разыгрывая смущение, она открыла кошелек и помахала скучающему вдали официанту.

— А это зависит от того, кто сейчас заплатит! — твердость в моем голосе заставила ее задуматься.

Пока официант шел к нам, в Маришке отчаянно боролись знойная женщина и заботливая мать. Разошлись миром. Знойная женщина разрешила за себя заплатить, а заботливая мать везла меня к себе на такси…

…Как и полтора года назад, за окном автомобиля замелькали многоэтажки. Только на этот раз мы к ним не свернули, и в роли заботливой матери был уже я. На плече у меня сладко посапывала Танюшка. Похоже, что вместе со встречей с этой удивительной девчонкой судьба решила мне устроить прощальное турне по местам беспутной юности. Я повернул голову в сторону удаляющегося микрорайона. Там, среди окон, что отражали свет фар редких машин, было окно Марины Георгиевны, навсегда оставшейся для меня Маришкой.

Где-то там, позапрошлой осенью, я лежал и смотрел в чужой потолок. Каждый раз, когда внизу проезжала машина, световые квадратики окна пробегали по белой поверхности, цепляясь за огромную трещину, разделившую потолок надвое. Я еще не знал, что так же трещала моя жизнь, и отдыхал от жарких поцелуев и сладострастных эмоций. Рядом пыталась отдышаться Маришка. Я и не подозревал, что с такой комплекцией можно быть такой подвижной!

Теперь, когда буря улеглась, и в голове наступил штиль, сигнальным буем всплыл вопрос: «А ведь я так и не выполнил задание Сруля-детектива!»

— Вспомнил? — прошептала Маришка.

— О чем? — прошептал я в ответ.

За стеной спал ее пятнадцатилетний пацан, и мы надеялись, что наши телодвижения его не разбудили.

— Я чувствую, как ты напрягся! — она положила мне руку на грудь. — Значит, вспомнил, зачем встречались! Да и я не сволочь последняя. Винюсь! Опустила кое-какие детали, потому что у нас все так хорошо шло, и не хотелось портить песню. Ведь тебе тоже было хорошо? — она замерла в ожидании ответа.

— Мне и сейчас хорошо! — я погладил ее руку у себя на груди, а напряжение в этой самой груди достигло предела.

— Обещай, что дослушаешь до конца! Все не так плохо, как может сперва показаться.

— Несогласный я! Если будет не любо, запечатаю твои уста поцелуем! — попытался я отшутиться.

— Хорошо, мой государь! — вторила она с улыбкой в голосе. — Не казни несущего плохие вести!

— Не томи уже!

— Ну, тогда слушай! Весть первая. Белка Юрика не так просто сплавила. Взамен она обещала оформить перевод к себе в аспирантуру чью-то протеже из Екатеринбурга и поставить ее на защиту в следующем году. Ректор успел завизировать перевод и переписал комиссию, планируемую для тебя, на новую девицу.

— А как же я?!

— Про тебя с этой кутерьмой со смертью ректора, наверное, забыли. Во всяком случае, через меня бумаги о твоей защите не проходили.

— Значит, и здесь меня кинули! Но как ректор согласился? Он же знал, что моя очередь!

— Говорят, что Белка хаживала к нему на ковер не только в переносном, но и в прямом смысле. Думаешь, зря девчонки в администрации называют ее «тертые коленки»?!

— Почему коленки?

— Потому что много на них стоит!

— Вымаливает себе университетские гранты что ли?

— Можно и так сказать! Встает на колени, залезает под дубовый стол ректора и вымаливает, — Маришка недвусмысленно хихикнула.

— Не понял! — конечно, я уже сообразил, в чем дело, но не мог в это поверить.

— Сейчас объясню!

Маришка с готовностью нырнула под одеяло и начала пробираться вниз.

— Понял! Понял! — забыв о ее сыне за стеной, закричал я.

— Ты что орешь? — она резко села и накрыла меня с головой одеялом.

Мы замерли и несколько минут прислушивались.

— Вроде тихо, — успокоилась Маришка и без предупреждения продолжила:

— Весть вторая. Белка одновременно просила дополнительную аспирантскую ставку, как я понимаю, для Игнатика, но ректор отказал. Я думаю, старикан знал, для кого Белка хлопочет, и в нем взыграла ревность!

— Ты думаешь, он еще что-то может? — я тоже сел и прижал к себе Маришку. — Незадолго до смерти ему, кажется, шестьдесят пять справляли?

— Тю-ю-ю, да он же фармаколог! Серединку пилюлями напичкал, и кончики заиграли!

— Да-а-а, допичкался. Ну ладно «Виагра», но скажи, как мог фармаколог передозировать себя сердечными гликозидами?

— Нашел, кого спрашивать! Я и слов-то таких не знаю. Ты забыл? Я же всего лишь маленькая секретарша!

— Ну, не такая уж и маленькая!

Тут я в который раз убедился, что язык мой враг мой! Как такое могло с него слететь?