Врачебные хлопоты сударыни-попаданки (СИ) - Даль Ри - Страница 7

Сердце моё ёкнуло. Я посмотрела ему прямо в глаза — долго, не отрываясь, чувствуя, как между нами повисла та невидимая, но ощутимая пауза, полная невысказанного.

— Фридрих, — ответила я наконец, стараясь говорить ровно, хотя внутри всё трепетало, — я не смогу тебе отказать во встрече. Но, возможно, лучше её не искать.

Мы стояли так, глядя друг на друга, и время, казалось, замедлило свой бег. В его взгляде было столько тепла, столько надежды и боли одновременно, что я едва сдерживалась, чтобы не протянуть руку и не коснуться его щеки. Но я знала: нельзя. Нельзя позволить этому огню разгореться снова.

— В любом случае, — произнёс он наконец, голос его стал чуть ниже, но всё таким же твёрдым, — я желаю тебе только самого доброго. Всего самого светлого, что только может быть в этой жизни.

Мы слегка поклонились друг другу — по-европейски сдержанно, но с той внутренней теплотой, что не нуждалась в словах. Я повернулась и пошла прочь по коридору, чувствуя спиной его взгляд, тяжёлый и ласковый одновременно. А он, проводив меня глазами, перехватил вдруг взгляд Софьи, стоявшей чуть поодаль. Та, бедняжка, умучённо улыбнулась, кивнула ему едва заметно и тотчас отвернулась, будто стесняясь собственной радости или, напротив, вины. Щёки её вспыхнули лёгким румянцем, а пальцы нервно перебирали край шали.

Я постаралась выкинуть эти мгновения из головы — решительно, как ненужные бумаги в огонь. У меня теперь была реальная цель, чёткая и ясная, как утренний свет над Лимматом. Я знала, куда и зачем двигаюсь: в Петербург, к сестре, к борьбе за право быть врачом, к той жизни, где я смогу спасти не одного-двух, а сотни женщин, изменить ход вещей, который история уже однажды написала иначе. Эти моменты — лишь тени прошлого, которое мне не суждено повторить.

Тем же днём, едва вернувшись в свою комнату, я отправилась на телеграф и, дрожащей рукой заполнив бланк, послала весточку Полине: «Скоро прибуду в Петербург. Жди. Всё благополучно». Сердце моё билось чаще от предвкушения. А вечером, когда за окном снова закружил лёгкий снег, я уже принялась укладывать вещи: складывала платья, книги, конспекты, бережно заворачивая в бумагу склянки с лекарствами, которые могла пригодиться в пути. Комната, ещё недавно казавшаяся мне пристанищем на время болезни, теперь выглядела опустевшей, готовой к новому этапу.

Пока я ходила от сундука к столу, дверь тихонько скрипнула, и вошла Софья. Она стояла на пороге, переминаясь с ноги на ногу, с той самой неловкостью, что я уже научилась читать в её глазах.

— Неужто ты так торопишься, Надин? — спросила она мягко, почти умоляюще. — Может, стоило ещё немного обождать? Хотя бы до весны...

Я остановилась, посмотрела на неё внимательно и решилась. Сердце подсказывало: пора поговорить откровенно, без недомолвок, которые только множат боль.

— Софьюшка, — сказала я, подходя ближе и беря её за руки, — я же вижу, тебя что-то мучает. Но ты всё никак не решаешься сказать мне прямо. Говори же, милая. Я слушаю.

Она потупила глаза, густо покраснела и принялась мять в пальцах кружевной платочек, будто тот мог подсказать нужные слова. Губы её дрожали, а голос, когда она наконец решилась, прозвучал едва слышно:

— Мне... мне очень нравится Фридрих, понимаешь? — выдохнула она, поднимая на меня виноватый взгляд. — Раз уж между вами всё кончено, Надежда...

Я улыбнулась — искренне, от всего сердца, чувствуя, как внутри меня разливается странное облегчение. Не ревность, не обида — только радость за неё, за них обоих.

— Конечно, Софьюшка, — ответила я твёрдо, сжимая её пальцы. — Я искренне желаю тебе, чтобы у вас с Фридрихом всё получилось. Я никак ничем не буду препятствовать меж вами. Пусть так и будет. От всего сердца.

Она вскинула голову, глаза её расширились от удивления.

— Ты совсем не сердишься? Совсем никак?

— Нет, нет, что ты, — засмеялась я тихо, качая головой. — Я нисколько не сержусь. Я даже рада. По-настоящему рада.

Софья замерла, не веря своим ушам, и вдруг спросила, всё ещё краснея:

— Правда? Неужели... Но почему так резко? Почему? Может быть, у тебя появился кто-то другой?

— Нет, что ты, — ответила я, глядя ей прямо в глаза. — Я, признаться, вообще не хочу, не стану думать ни о каких романах, ни о каком замужестве. Мне надо сосредоточиться совсем на другом. На деле, которое ждёт меня в России.

Она смотрела на меня, словно я говорила на чужом языке, и в голосе её прозвучало неподдельное изумление:

— Так что же ты говоришь? Да как же так можно?

— Нет, правда, Софья, — повторила я мягко, но непреклонно. — Я совсем никого из мужчин сейчас не желаю к себе подпускать. Это моё решение. И я ему верна.

В этот миг в дверях неожиданно появился Александр Ефимович Голубев. Он стоял за спиной Софьи, лицом ко мне, и по его растерянному виду я сразу поняла: он слышал последние мои слова. Щёки его слегка порозовели, а взгляд потупился, но он не отступил, лишь кашлянул деликатно, давая знать о своём присутствии.

— Ох, прошу прощения, сударыни, — проговорил он, слегка кланяясь. — Я хотел зайти к вам, Надежда Прокофьевна, а увидел, что дверь открыта...

Софьюшка всплеснула руками, покраснев ещё гуще:

— Ой, простите, это ведь я забыла прикрыть дверь!

— Ничего, ничего, Александр Ефимович, — улыбнулась я, жестом приглашая его войти. — Вы проходите, проходите. Я всегда рада вас видеть.

Он шагнул в комнату, держа в руках небольшую корзинку с фруктами — видимо, принёс в дорогу, — и, остановившись у порога, произнёс с той теплотой, что всегда отличала его:

— Я всего лишь хотел пожелать вам счастливого пути. Вы ведь скоро уже уезжаете, покидаете нас...

— Да, конечно, — кивнула я, чувствуя лёгкую грусть при этих словах. — Благодарю вас от всей души.

Софьюшка, всё ещё смущённая, добавила, улыбаясь сквозь лёгкие слёзы:

— Надежда, ты ведь будешь писать нам часто-часто, правда?

— Конечно, — ответила я, обнимая её взглядом. — Я обязательно буду вам писать. И всё-всё вам буду рассказывать. О Петербурге, о работе, о каждом дне.

Они переглянулись — Голубев и Софья, — и он, слегка поклонившись, сказал:

— Ну что ж, не будем мешать Надежде Прокофьевне. Оставим вас, чтоб вы смогли собраться.

Они вышли, тихо закрыв за собой дверь, а я осталась одна посреди комнаты, окружённая разложенными вещами. Снег за окном падал всё гуще, укутывая Цюрих белым покрывалом, а в груди моей горел ровный, неугасимый огонь. Я продолжила укладывать вещи, чувствуя, как каждый свёрток, каждая книга приближает меня к новой главе — к той, где я, Надежда Прокофьевна Суслова, стану наконец собой. Не тенью прошлого, а творцом будущего.

————

Дорогие читатели!

Добро пожаловать в литмоба

"Доктор-попаданка. Второй сезон"!

Все книги нашего замечательного литмоба здесь

https:// /shrt/GsPc

Поезд уже стоял у платформы, тяжело дыша паром и угольной гарью, точно живое существо, готовое сорваться с места и унести меня прочь от цюрихской зимы, от всего, что здесь оставалось. Я сидела у окна в тесном купе второго класса, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела, как последние снежинки кружат в воздухе. Гудок раздался — протяжный, низкий, и колёса едва заметно вздрогнули, сходя с тормозов.

На перроне, прямо напротив моего окна, стояли они: Софьюшка, закутанная в тёплую шаль, с покрасневшими от холода и слёз щёками, и рядом Александр Ефимович Голубев, прямой, как всегда, в своём тёмном пальто, с непокрытой головой, несмотря на мороз. Он держал её под руку — бережно, по-братски, — и оба они смотрели на меня так, будто пытались запечатлеть каждую черту моего лица. Эрисмана не было. Я знала, что не придёт, и в глубине души почувствовала тихое облегчение: так лучше, для всех. Пусть не будет лишних слов, лишних взглядов, которые могли бы снова разбудить то, что я уже решила похоронить.

— Надин! — крикнула Софья, приподнимаясь на цыпочки и махая рукой так отчаянно, будто боялась, что я не услышу. — Пиши! Обещай! Пиши каждый день!