Врачебные хлопоты сударыни-попаданки (СИ) - Даль Ри - Страница 10

Разговор, однако, вскоре переменился: по залу пробежал тихий шёпот, будто невидимая волна.

— Сейчас начнётся…

— Он уже здесь…

— Готовятся к чтению…

Все засуетились, стали рассаживаться на стульях и диванах. Мы с Полиной заняли места в третьем ряду, у самого края. Сестра моя вдруг притихла, и я почувствовала, как её пальцы крепко, почти до боли, сжали мою руку. Взгляд Полины был прикован к небольшому возвышению в конце залы, где уже стоял простой столик с лампой и стопкой бумаг. Она даже не смотрела на меня — вся её душа, казалось, уже была там, впереди, в ожидании того, кто вот-вот должен был появиться.

— Поля, — прошептала я, — кто же это? Кого все ждут?

Она словно не услышала и не повернула ко мне лицо, сияющее каким-то особым, благоговейным светом.

В эту самую минуту в зале стало совершенно тихо. А на возвышении появился мужчина.

Я подняла глаза — и сердце моё невольно дрогнуло.

Это было лицо, которое я, казалось, знала. И вместе с тем — не знала вовсе. Я не могла отвести взгляда.

Где я его видела?.. Когда?.. Почему это ощущение узнавания столь острое?..

Я напрягала память, перебирая образы, но всё ускользало, оставляя лишь тревожное чувство, будто разгадка совсем близка — и всё же недостижима.

Рядом Полина по-прежнему держала мою руку, но теперь я ясно чувствовала: она здесь не со мной. Всё её существо было устремлено к нему.

— Поля... — снова позвала я негромко.

— Ах, да, Наденька… — наконец отозвалась сестра. — Это же Достоевский.

Сердце моё остановилось на миг, а потом заколотилось с удвоенной скоростью.

— Достоевский? — вырвалось у меня шёпотом, полным изумления. — Фёдор Михайлович Достоевский? Тот самый?

— Ну конечно! — засмеялась она тихо. — Ты читала его новый роман? «Записки из Мёртвого дома» — это же настоящее откровение! Он принёс ему такую славу… О, Надя, ты увидишь, какой он!

Я не ответила. Я просто повернулась обратно к возвышению, почти прекратив дышать.

Да...Да! Ну, конечно! Я уже видела это лицо!

На портрете, что висел когда-то в школьных классах, в учебниках, на страницах, которые я перечитывала с замиранием сердца. Но здесь, сейчас, оно было совсем иным — живым, одухотворённым, полным той внутренней силы, что не передать никакому художнику. Взрослый мужчина, повидавший жизнь, но вовсе не тот измученный старец лет; черты строгие, но благородные, с высоким лбом мыслителя и глазами…

О, эти глаза! Добрые, светлые, почти прозрачные — и в то же время в них таилась такая глубина страдания, такая боль пережитого, что сердце сжималось от одного их взгляда. Он казался мне одновременно и совершенно новым, и бесконечно знакомым, будто я знала его всю жизнь — и вместе с тем встретила впервые.

Я сидела, не веря собственным глазам. Да. Это был он. Тот самый Достоевский, чьи произведения казались мне когда-то мистическими, непостижимыми и в то же время до боли родными. Тот, кого я обожала в своей прежней жизни, перечитывая страницы за страницами в тишине ночных дежурств. И вот он стоял здесь, передо мной, излучая какую-то огромную, почти осязаемую силу — ауру гения, страдальца и провидца.

От этого осознания меня охватило странное, почти болезненное чувство: восторг, смешанный с потрясением.

Достоевский был здесь. Передо мной. Живой и настоящий. Он поднял глаза, и на секунду наши взоры встретились. Отчего сердце в груди пропустило удар.

———

Дорогие читатели!

Позвольте пригласить вас в новинку нашего литмоба:

Ника Цезарь

"Вересса. Доктор-попаданка на краю мира"

https:// /shrt/gjhe

Слушатели, ещё мгновение назад перешёптывавшиеся, словно внезапно лишились голоса — разом, покорно и почти благоговейно стихли они под этим взглядом, в котором мне самой хотелось раствориться без остатка. Не знаю, что испытывали прочие, но во мне в тот миг соединилось нечто странное, едва ли невыразимое словами: и изумление, и трепет, и то редкое, почти детское ощущение прикосновения к чуду, которое вдруг оказалось не где-то там, в книгах или воспоминаниях, а здесь — передо мною, живое, дышащее, смотрящее.

Я ведь уже пережила невозможное — перенеслась сквозь время, оказалась в чужой эпохе, в иной жизни, — и, казалось бы, именно это должно было потрясти меня до основания. Но нет… странным образом куда легче оказалось принять собственное перемещение, нежелиего существование рядом.

Видеть его... Слышать его... Сознавать, что он — не строка, не имя на обложке, не портрет в учебнике, но человек, стоящий в нескольких шагах от меня.

И тут он заговорил. Голос его был много мягче, чем я ожидала, — спокойный, сдержанный, и вместе с тем в нём звучала какая-то едва уловимая усталость, придававшая словам особую теплоту.

— Как я рад видеть вас всех здесь, — произнёс, медленно обводя присутствующих взглядом. — Благодарю вас, господа и сударыни, что удостоили меня своим вниманием. Сегодня я позволю себе прочесть вам некоторые отрывки из нового моего сочинения.

При этих словах по залу прошёл едва заметный шорох — не шум, нет, но то живое движение ожидания, которое возникает там, где люди предчувствуют нечто значительное.

Он раскрыл рукопись и начал читать. Слова его не звучали — они текли. Разливались по залу, подобно тихой, но неотвратимой реке, проникая в самую глубину души, минуя разум, не спрашивая позволения. Иногда голос его становился тише, почти гас, заставляя всех невольно склоняться вперёд, ловя каждое слово; иногда — напротив, в нём вспыхивала напряжённая сила, от которой по спине пробегал холод.

Мне казалось, что я не столько слушаю, сколько переживаю каждую произнесённую им мысль.

«…человек есть тайна. Её надо разгадать…» — прозвучало вдруг, и эти слова, столь простые, казалось бы, проникли в самую глубину моего разума.

Я обвела взглядом зал. Лица были обращены к нему, и в этих лицах я увидела то редкое, благоговейное внимание, какое бывает лишь тогда, когда перед тобой стоит не просто человек, а нечто большее. И особенно поразила меня Поля. Думаю, не ошибусь, если скажу, что в её глазах в тот миг светилось нечто, чего прежде я за ней не замечала. Это было не просто восхищение. Это было чувство глубже, тише и, вместе с тем, гораздо более всепоглощающее.

Любовь. И уважение. И та странная, необъяснимая тяга, с которой человек тянется к тому, кого считает своей судьбой. Я смотрела на неё — и вдруг с неожиданной ясностью поняла, что здесь происходит нечто, о чём мне ещё только предстоит узнать.

Чтение длилось недолго — по крайней мере, так показалось мне. Время в эти минуты словно утратило свою привычную меру. Наконец он умолк. На мгновение в зале повисла тишина — глубокая, насыщенная, словно никто не решался первым разрушить то состояние, в которое всех привели его слова. А затем раздались аплодисменты.

Он чуть склонил голову.

— Благодарю вас, — произнёс он тихо. — Мне особенно приятно видеть сегодня новые лица…

Говоря это, он поднял взгляд. И посмотрел прямо на меня. Сердце моё, и без того взволнованное, вдруг забилось с такой силой, что, казалось, его услышат все вокруг.

— Ну как тебе? — горячо зашептала Поля, едва только шум в зале стал стихать. — Понравилось? Скажи же, Надя!

Я с трудом оторвала взгляд от него.

— Это… — начала я и вдруг замолчала, не находя слов. — Да, недурно... Мне понравилось…

— Я же говорила! — с живостью воскликнула сестра. — Мы сейчас же подойдём к нему. Я непременно представлю тебя.

— Нет… — поспешно возразила я, сама не понимая, отчего во мне вдруг поднялось это странное сопротивление. — Право, не стоит, Поля… это лишнее…

— Лишнее? Как это — лишнее? Я ведь обещалась тебе. И я хочу, чтобы ты познакомилась с ним. Это… очень особенный для меня человек. Поверь.

Я хотела возразить. Сказать что-нибудь ещё, уклониться, найти причину, повод, любое оправдание — но в глубине души понимала, что дело вовсе не в приличиях и не в неловкости.