Спасенная Ледяным Владыкой. Моя вторая жизнь (СИ) - Вилкс Энни - Страница 62

— Тогда возьми меня, — глядя прямо в синие глаза, прошептала я, не веря, что прошу об этом.

— Ты снова слишком хрупкая для моей спешки, — улыбнулся он. — Невинная. Так что сначала достигнешь пика, чтобы расслабиться. Иначе тебе будет больно.

Он наконец отпустил мои руки, но свободы это не принесло: в следующее мгновение Син одним движением подхватил меня под спину — послышался далекий за шумом в ушах стук падающих книг, — и я сама не поняла, как оказалась лежащей на длинном столе.

Син навис надо мной. Его поцелуя вновь оказалось до боли недостаточно, я судорожно обвила его голову руками, но когда он решил отстраниться, чтобы спуститься ниже, то просто сделал это, словно все мои усилия были для него не более ощутимыми, чем касание крыла бабочки.

Накрыл ладонью лоно, не проникая пальцами внутрь. Только теперь его тяжелый камзол тоже вспыхнул, обращаясь пылью, и я на короткий, невероятно яркий миг успела увидеть, как он красив в этом ровном, ярком свете — и насколько возбужден.

А потом он коснулся губами бугорка над лоном. Я даже вскрикнуть не смогла, только выгнулась навстречу, так что Син надавил мне ладонью на низ живота, опуская вниз, и словно только этого давления мне не хватало, чтобы совсем потерять себя в новом, невероятном безумии, самом ярком за всю мою жизнь. Рвано вдыхая, я судорожно заскребла ногтями по столешнице, чуть не раздирая их в кровь, не ощущая боли. Син тут же остановился и поймал мои кисти.

Усмехнулся тихо:

— Не вреди себе, а то мне придется тебя связать.

Я со всхлипом закивала — и лишь тогда, после этих невероятно долгих мгновений промедления, он продолжил, но теперь ласкал не только губами, а растягивал меня изнутри пальцами. Когда пик наслаждения приблизился вплотную, и я ощутила первую волну, напряглась еще сильнее и зашептала бессвязные мольбы, а перед глазами заплясали красные и золотые круги, Син неумолимо потянул меня на себя:

— Только на мне, — шепнул он мне в губы.

И то, что Син наконец выполнил мое желание — совсем без боли заполнив меня целиком, — взорвалось во мне тысячами солнц. Я судорожно сжималась вокруг него, и удовольствие все никак не ослабевало, лишая меня разума — становилось глубже, острее, и я уже не понимала, где верх, низ, стол, его руки, я сама.

Он продолжал двигаться, не отпуская, не щадя, и за первой волной пришла вторая, еще более безумная по силе и остроте.

— Син, Син, Син!.. — стонала я в забытьи.

Я больше не принадлежала себе. Мне хотелось быть только его, все время, всегда, постоянно.

— Открой глаза, лисичка, — приказал он, и я услышала в голосе с трудом сдерживаемое напряжение. — Я хочу видеть их.

Когда я послушалась, то почувствовала, как он изливается глубоко во мне. И увидела его лицо — не холодное и не бесстрастное, а ослепительно жи

вое, почти ликующее. В темных глазах наконец проступило то, что он так долго держал взаперти — и это ошеломляло.

На несколько мгновения я, кажется, перестала существовать вовсе — а когда сознание вспыхнуло вновь, первой мыслью было: «Он все еще держит меня. И ему — мало».

Глава 38

Лисичка кусается

Мы сидели прямо на полу. Син прислонился горячей спиной прямо к каменной стене, а я устроилась в кольце его объятий, словно он берег меня от холода.

Холодно мне и не было. То, что сейчас наполняло меня, сложно было назвать только физическим теплом. Я словно стала наконец собой, такой, какой всегда была, какой должна была быть. Сидеть здесь, в его руках, купаться в едва заметном сиянии эр-лливи и, закрывая глаза, слышать ее мелодичный звон, было естественно. Я держала глаза закрытыми — и сквозь веки мне чудились очертания тела Сина, поднимающийся от его кожи магический пар и миллионы тончайших волокон, тянущихся от его души к моей.

Что теперь? Он оставит меня, как когда-то оставил Теа?

— Прекрати, лисичка, — шепнул Син мне в волосы, и я запоздало и почему-то без малейшего возмущения вспомнила, что он все еще читает мои мысли.

И сама прислушалась: кажется, и Син открылся, но далекие образы в его разуме проносились, мешаясь, не давая мне зацепиться ни за один. Казалось, что он почти ошеломлен, но вместе с тем обеспокоен и собран, несмотря на внешнюю расслабленность. Даже сейчас Син не терял себя: основой этого мужчины являлся бритвенно-острый, прочнейший металл.

— Почему? — ответила я ему в тон, открывая глаза. — Если я задаюсь этой мыслью, то становлюсь менее интересной?

— Нет, — сказал Син, плотнее сжимая руки, и по моим плечам снова потекла патока неудовлетворенности. — Ты дорога мне.

Такие простые слова!

Сколько они значили для него?

Не «люблю». Не «я никогда не посчитаю тебя менее интересной». Не обещание, не клятва или даже не объяснение, что сделало бы его человечным. Уж тем более не капитуляция и не заверения, что я не права. «Ты дорога мне».

Это ведь Син.

Аккуратная, безликая формулировка. Даже сейчас, забери его все демоны на свете! Даже когда он сам разрывался от желания прижать меня крепче, едва удерживался от того, чтобы снова уложить меня на пол и не мог не вдыхать аромат моих волос — даже сейчас не сказал ничего, за что потом бы не сумел ответить.

И все же сквозь эр-лливи я ловила отголоски душераздирающей нежности. И что-то еще, похожее на вину.

— Ты дорог мне, — отозвалась я, вдыхая его аромат. Затем отстранилась немного и добавила, удивив себя саму: — Но я вдруг поняла, что все это ничего не решает. Наверно, эр-лливи теперь раскрылась полностью. Я чувствую тебя. Но все осталось как прежде. Даже сейчас ты имеешь надо мной полную власть. Читаешь мысли. Я завишу от твоего одобрения и неодобрения и обязана поступать так, как ты сочтешь нужным, иначе ты силой остановишь меня. Я думаю то, что хочу думать, но даже это ты стремишься взять под контроль.

— Теара, — попытался остановить меня Син, но я покачала головой:

— Я думаю, что ты был прав с самого начала, и я по-прежнему люблю тебя. — Эти слова дались мне на удивление легко. — И это тоже ничего не решает. Я знаю, что не буду с тобой наравне, и это делает этот союз… неприятным мне. Ты хотя бы это понимаешь?

Я чуть не назвала его ледяным клинком, но вовремя остановилась.

— Чего же ты хочешь, строптивая лисичка? — усмехнулся Син.

И мне вдруг стало мучительно стыдно, так двусмысленно это прозвучало. И низ живота снова отяжелел от его низкого голоса. Проклятье.

Его пальцы обманчиво расслабленно играли с моими локонами.

Бездна эмоций, бьющаяся совсем рядом — и этот идеальный контроль! — обескураживали меня.

— Откажись читать мои мысли, как отказался читать воспоминания. Мне надоело быть для тебя открытой книгой.

— Для этого мне нужно очень тебе доверять, — заметил Син. — Ты — моя слабость.

— Ты ждешь от меня каких-то доказательств? — возмутилась я. — Как это⁈

Собственная нагота рядом с этим человеком теперь показалась мне не просто неуместной, а унизительной, только подчеркивающей уязвимость. И реакция тела на его касания тоже, и этот жаркий туман в голове. Я стиснула зубы, вывернулась из его объятий и встала, зная, что он наблюдает за каждым моим действием, как кот, готовый прижать лапкой мышь, едва та дернется не туда.

И что он жаждет вновь коснуться меня.

Слишком яркое ощущение. Я не могла читать мыслей — но вот чувства…

Наплевав на приличия, не в силах вспомнить нужную формулу заговора, я дернула вниз гербовый гобелен — и тяжелая ткань послушно осела мне в руки, так что я кое-как смогла прикрыться вышитой тканью от его взгляда.

Син продолжил смотреть, ожидая, что я сделаю дальше. Его жажда окутывала меня, наполняла изнутри, продолжала ласкать, будто прикосновение так и не прервалось.

И он даже не пошевелился, словно совсем не стеснялся собственной наготы. Расслабленно закинутая на колено рука с изящными пальцами, будто высеченный из мрамора торс, алебастровая кожа, такая белая и ровная на фоне грубого камня. Все еще идеальные, так и почти не спутавшиеся серебряные пряди по-прежнему бликовали в магическом свете.