Спасенная Ледяным Владыкой. Моя вторая жизнь (СИ) - Вилкс Энни - Страница 46

Оберегающие точно знали, кто я, кого привела к ним и что было потом; ищущие — догадывались. Даже Ифрис знала. И все равно радовались, когда я робко предлагала помощь — и приветливо предлагали присоединиться к небольшим и уютным ежедневным ритуалам, словно я и правда была лишь обычной ищущей. Не упрекали, не спрашивали. Теперь я понимала теплую улыбку Очира, позволившего мне, как в детстве, самой обнаружить, насколько безопасен вокруг меня мир — и была благодарна: думаю, именно он попросил всех называть меня Теарой, а не Теа.

Я бы сказала, что обитатели Дома не только не сторонились, но и тянулись ко мне. Поначалу казалось, будто они на что-то намекают: кто-то отмечал, что мне очень легко даются практики, кто-то — спрашивал о планах и не собираюсь ли я поступить в Приют. Мне чудилось, будто за моей спиной шептались, что невозможный темный глава Приюта связан со мной. Может, они и правда обсуждали. В конце концов, кто бы не стал? Но их дружелюбие не казалось искусственным.

Иногда я ловила на себе взгляды старших оберегающих. Не злые, а скорее внимательные, будто люди пытались понять, почему же рядом со мной мир не трещит и не рушится, как при Сине. Они замечали, как защищает меня даже от царапин браслет — и наверняка видели, кому тот принадлежит.

А потом это незаметно перестало быть только вежливостью.

Однажды днем, когда мы чинили южную галерею, у самой воды сорвался молодой ищущий — тот самый паренек, что чуть не сшиб меня в первый день в Зале Тишины. Он увидел в щели между досками остаточный след магии Сина — и побледнел, шарахнулся от ледяного серебра, едва не упав в пруд. Я успела схватить его за рукав летницы, сама чуть не упала следом, а мальчишка вцепился в меня обеими руками, словно уже тонул.

— Не бойся, — сказала я тогда, хотя понимала, как пугающе выглядит та магия, да и сама еще недавно дрожала от взгляда на нее. — Это уже прошлое. Мы залатаем.

Мальчик долго не отпускал меня. Смотрел почти по-детски отчаянно, а когда немного пришел в себя, прошептал:

— Дом — все, что у нас есть. Как мы будем, если его не станет? Мне вдруг показалось, что… Я ведь был в темноте, пока Очир не нашел и не предложил просто искать путь. Он сказал, тут безопасно. Но если нет? Ты не боишься?

— Не боюсь, — заверила я его, и только договорив, поняла: это правда, ведь я-то в полной безопасности. Вина кольнула меня, за ней вспыхнула злость, а еще глубже, как и всегда, когда дело касалось опасности, отозвался образ Сина. Но я продолжила, стараясь говорить мягко: — Теперь ведь все хорошо. Очир защитит нас.

Именно тогда я поняла, что прошлое не так уж важно. Дом Заблудших давал потерявшим свое прошлое… не отпущение грехов, а скорее перспективу. Ищущие даже не знали, требовалось ли им прощение, но возможность смотреть вперед склеивала их. Как и меня.

.

Истаивало в трещинах ледяное серебро, мы с другими ищущими закрывали повреждения, замазывали, заклеивали, меняли половицы и стягивали воздухом стены — и с исчезновением этих ран пропадало и чувство, что меня могут наказать. Каждый здесь оказался в перерождении не просто так: все предполагали, что совершили ошибки столь чудовищные, что предпочли избавиться от себя самих.

Они почти не осуждали меня.

Я и сама не заметила, как тоже перестала. Осталась ответственность, понимание, что я обязана в лепешку расшибиться, но восстановить все, что смогу — но пропали скрежещущие зубы вины. Я смотрела вперед.

Мне следовало восстановиться, научиться и начать исправлять. И я увлеченно готовила, наводила порядок, разбирала дневники отца и старинные свитки с упоминанием Источников, помогала оберегающим ремонтировать Дом. Ждала, когда сюда вернется Ингард, когда появятся новости о забранном Сином с’ааре, когда прибудет хоть кто-то из бывшей свиты Йорданки, но они в Дом не торопились. Читала об Обители Света — том самом культе, что основала Теа, — чтобы подготовиться к встрече с разрушившим его отцом директора Келлана. Иногда я сидела так в северной галерее, прямо на перилах, вглядывалась в строчки, пока буквы не начинали двоиться — а эр-лливи теплела, и я уже не понимала, то ли устала, то ли Син вспоминает обо мне.

А еще, насколько могла, я помогала недавно очнувшейся от восстановительного сна малышке выныривать из ужаса перед пустотой — это удавалось мне, только прошедшей потерянность и отвержение, лучше всего. Существовало такое правило: те, кто недавно прибыли и уже окрепли, встречали новичков. Очир лично показал мне девочку, которой еще и десяти на вид не было, и объяснил, что и как говорить — и я мягко беседовала с растерянным ребенком, когда та ненадолго просыпалась. Она тянулась ко мне, как сирота. Я придумывала имена, а она все не хотела зваться ни на один манер. Как же я была рада, когда малышка выбрала — теперь ее звали Ульвиана, как древнюю правительницу, — и тут же пошла на поправку!

И, конечно, я собирала ключи. Не списком — хотя по вечерам и правда записывала их, — а как будто складывала себя из кусочков, найденных в чужих взглядах, случайных словах и собственных поступках. Я — активная, светлая, разумная, сострадающая, самоуверенная, добрая, быстро обучающаяся, чувствительная к силе, теплая, максималистичная и делящая мир на черное и белое, смешливая, не желающая жить напрасную жизнь, надломленная, обманывающая себя ради спокойной совести, воодушевляющаяся, полная надежд и плохих предчувствий. Умеющая любить. Опора для тех, кто страдает или потерялся.

.

Когда я перечислила свои ключи Очиру, то услышала, как у него дрогнул голос:

— И Теа была такой, — сказал он тихо. — Очень давно.

В воздухе повисло невысказанное, что теперь он себе не позволял: «Пока не полюбила Сина», но я отогнала эту мысль, чтобы не погружаться в связь вновь: стоило лишь скользнуть мыслью к эр-лливи, и словно под кожей начинало зудеть. И вместо этого медленно высказала мысль, вертящуюся на границе моего сознания:

— Я теперь вижу в себе ее черты — но не те, о которых твердили придворные в Приюте. — Слова давались мне нелегко, но с каждым будто кусочки мозаичной картины становились на свои места, поддерживая и выправляя узор. — Я так долго боролась с ее образом, объявила ее врагом. А должна была и благодарить: она ведь дала мне шанс. Я думала, что важнее всего провести между нами линию, но не в этом дело, да?

— Да, — тихо согласился брат, приобнимая меня. Золото уходящего солнца золотило его рыжие волосы и смягчало грустное лицо. — Ты такая молодец.

Мы стояли у западных ворот. Перед нами расстилался бескрайний залив, отражавший закат.

— Я знаю, что несу ответственность за ее действия, — продолжила я, прикрывая глаза. — Но ведь теперь я правда могу что-то изменить, да? Потому что она не смирилась с проигрышем, да, но ведь действительно могу. И мало извинений перед жертвами или казни. Я хочу успеть помочь.

— И ты способна исцелить мир даже ценой собственной жизни, — чуть хрипло проговорил Очир — Добавь это к ключам. — И прежде чем я успела возразить, пояснил: — Я видел тебя на осколке мира, Теара. Не льщу. В тебе это есть и сейчас, как было тогда. Ты думаешь, я говорю о великом Свете, слишком хорошо о тебе думаю, но это не комплимент, а ловушка похуже разделения мира на черное и белое. Именно это погубило и Теа, и всех, кто доверился ей.

— Думаешь, с’аар предложил это? — уточнила я, вспоминая образы, от которых краска бросилась к щекам. А ведь и правда, кроме стоящего на коленях и выпрашивающего милость Сина я тогда ощущала себя центром мира и спокойствия. — Всем светлым, кто заключил сделку с с’арами, предложили что-то такое? Это и есть путь к сердцу светлых? Гордыня?

— Я не знаю, — отозвался Очир с болью. — Просто не попадись снова.

— Думаешь, они еще придут? — шепнула я, вспоминая чудовищное бестелесное существо.

— Придут, — покачал головой Очир. — Сину удалось узнать расположение десятерых, но к его приходу они покинули носителей. — Он помолчал, пока я осознавала, что Син и Очир продолжают поддерживать связь. А затем добавил почти зло: — Ты для них уникальна, но Ингард не помнит чем. Попробуй спросить у него послезавтра.