Спасенная Ледяным Владыкой. Моя вторая жизнь (СИ) - Вилкс Энни - Страница 4

Син всегда оставался невозмутимым, но теперь что-то изменилось.

Однажды он сказал мне, что в ранней юности служил демоническому кровавому лорду палачом, и другие демоны звали его Ледяным клинком. Теперь, тщетно пытаясь поймать взгляд синих глаз, я понимала почему.

— Ты меня прогоняешь, — повторила я тихо. — Не дав и шанса.

Не спрашивать, а утверждать. Не допустить слез, оставить лицо такой же равнодушной маской, как и его. Я, Теа из рода Енкхтаиван, не стану униженно просить, даже если почти готова броситься перед любимым на колени, даже если не вижу жизни без него!

Разве я не понимала? Почему еще мы никому и никогда не говорили о происходящем между нами?

Но как же оказалось больно!

Я согласилась бы даже на ненависть, мне почти хотелось поверить в нее. Лишь бы не это безразличие!

— Ты вольна делать что хочешь.

— Я отдала этому месту три века своей жизни, — вновь коротко сказала я, не спрашивая и не умоляя. А внутри все равно билась презренная надежда: может, передумает? И я добавила, почти презирая себя за это: — Ты всегда рассуждал рационально. Не вижу смысла разбрасываться хорошим целителем. Мне в Империи равных нет, сам же знаешь. Даже если ты разлюбил меня, Приюту я могу принести массу пользы.

Руки дрожали, и я сцепила их в замок за спиной.

Я уже знала: Син не передумает. С той же уверенностью, с которой однажды приказал мне, восторженной и изводящейся от любви, прийти в его покои, теперь он отсылал меня прочь. И как бы уверенно я себя ни вела, и подумать не могла о том, чтобы перечить. От этого что-то мучительно сжималось у меня за солнечным сплетением.

Если Син что-то решил — так и будет. Все шепчущие здесь, все герцоги за стенами знали это.

За внешним бархатом и тщательно взвешенной, целесообразной заботой всегда таился этот металл. И послушники, и наставники Приюта, покупавшиеся на созданную им иллюзию, считали его почти что светлым, как и я когда-то. Только твердая рука могла править Приютом Тайного знания. Син уже полтора тысячелетия делал то, что считал нужным, не оглядываясь на мнение людей. И всей Империи, да что там, всему Альвиару очень повезло, что его взгляды на бессмысленные смерти сходились с мнением большинства, хоть и имели иную природу.

Любому другому я могла бы сказать, что отсылать меня жестоко или даже бесчестно — но не ему.

Син бы не разозлился. Даже не посмеялся бы. Ему было все равно, все равно, все равно… Чье мнение вообще могло стать для него важным⁈

Уж точно не мое. Пора проснуться от этого влажного кошмара, а не искать повод остаться.

— Это затянулось. Просыпайся. Ты не останешься, Теа, — резко ответил моим мыслям Син, наконец вставая. Теперь он возвышался надо мной: идеально красивый без своего укрывающего от послушников внешность артефакта. Идеально безжалостный. И добавил, словно специально добивая меня, словно не заметил, как предательски увлажнились мои глаза: — Предлагаю не злоупотреблять моей добротой.

– Добротой? — холодея от ужаса, что впервые возражаю ему напрямую, рассмеялась я в бесстрастное лицо. А сама готова была себе сердце вырвать, лишь бы оно перестало раскаленным комом жечь грудь. Убьет меня на месте — пусть. Плевать. — Думаешь, не понимаю, что происходило? Ты был добр? Это я привыкла боготворить тебя, я мечтала о тебе, я желала твоего внимания, я готова была скрываться, приходить сюда и вставать на колени по первому твоему зову, делать что угодно, лишь бы… Я просто была влюбленной девчонкой. А ты воспользовался…

Мне пришлось остановить себя, когда он повернулся, — и я на миг испугалась, что увижу в сапфировых глазах презрение. Конечно, когда Син позвал меня, мне уже исполнилось три с половиной сотни лет — какая там влюбленная девчонка. Жалкая женщина, предавшая себя ради призрака любви.

Но взгляд Сина не выражал ничего.

Сейчас за дар знатока разума я отдала бы половину жизни — лишь бы прочитать его мысли, ощутить чувства.

Может, у него кто-то появился, пока меня не было? Аринелла добилась своего после недавней битвы, пока исцеляла его? Или в одном из других миров, тоже подвластных ему, внимание Сина привлекла другая? Но это же бред: уж кто-то, а Син не стал бы размениваться на любовниц!

«А он и не разменивается, — едко подсказал мне внутренний голос. — Любовница — понятие, применимое к супругам. Син же никогда не скрывал, что не собирается жениться на тебе. Много ли людей вообще знают о ваших отношениях? Хоть кто-то, кроме директоров Приюта, вообще в курсе? Ты сама выбрала тень вместо имени, так не смей удивляться!»

А Син все смотрел на меня сверху вниз. Синие глаза его мерцали, и мне вдруг почудилась в них издевка — и какая-то особая, изощренная жестокость.

— Но я давно выросла, любимый, — продолжила я, вся онемевшая от боли. Словно дорожный плащ, не торопясь, я накинула на себя иллюзию, как всегда делала вне его — так и не ставших нашими! — покоев. Наконец попыталась вести себя с достоинством, и все равно вышел какой-то фарс: — Спасибо, что столькому меня научил. И что больше не держишь. Я бы не смогла порвать нашу связь сама. Думаешь, мне нужна твоя протекция? Нет. И да, я убираюсь. Самое время.

— Путь в Приют я не закрываю, — равнодушно уведомил меня Син, беря с полки какой-то фолиант. — Ты — умная девочка.

От этого простого жеста, яснее всего подчеркнувшего, что он поднялся не чтобы проводить меня, а лишь рутинно взять книгу, стало еще больнее — и предательские слезы все же увлажнили глаза. Пряча их, я наконец отвернулась — и сразу стало легче дышать.

— Мне не нужен Приют. Я создам свою школу целительства, — пообещала я ему. Наконец, больше не вглядываясь в его черты, мне удалось подавить рвущийся изнутри крик и словно самой окостенеть. И я даже посмела потребовать: — Не мешай.

— Не стану, — ответил единственный человек, которого я когда-либо любила. И добавил, как будто я — лишь рядовой, нуждавшийся в словесном поощрении наставник: — Спасибо за годы службы в Приюте, Теа.

Он и правда не остановил меня.

.

И что-то еще было после. Ком, наполненный этой болью, пустотой — и новым, подкинутым извне, спасительным, извращенным смыслом…

.

Похоже, я отшатнулась от протянутой руки.

Я точно помнила, как собиралась ухватиться за нее, но теперь вновь сидела на скованной льдом траве, царапая ладони о лед. Лицо ощущалось совершенно немым, будто я была пьяна. И дышалось тяжело, как на сильном морозе.

Все еще стояла мертвая тишина. Только факелы потрескивали.

Я видела темно-серые сапоги главы Сина и неподвижный, как литой, край его плаща — и боялась поднять взгляд выше.

Что это было? Могла ли я увидеть будущее? В нашем роду не рождалось прорицателей, одни целители, но… той Теаре, которую прогонял в моем видении Син, было не меньше трехсот пятидесяти лет.

И этот человек давил ее, как букашку. Равнодушно.

И тогда, так и не поднимая глаз, я приняла решение.

«Плевать, что за магия привела меня сюда. Плевать, как я сумела это увидеть. Свет все же хранит меня как целителя, и какая бы сила ни помогала мне, она подсказывает: беги. И если мое будущее таково… если я потеряю себя, если буду смотреть на главу, как влюбленная собачонка, если позволю себе обманываться, а он растопчет меня, вывернет мою душу наизнанку и отправит прочь… Я никогда не отдамся во власть этого человека».

Да, я была очарована им с детства.

Очир, которому я доверила свою тайну, не ошибался: детская влюбленность слепа. Но она проходит, если столкнешься с настоящей сутью того, кого боготворишь. Теперь я видела совершенно ясно: холод, контроль и тьма за искусно теплой оболочкой — вот что было сутью этого человека.

«Не обманывайся на его счет, — вдруг вспомнились мне аккуратные слова брата, которые я, увлеченная своими мечтами, когда-то пропустила мимо ушей. — Он — достойный глава и заботится о нас. Но кем нужно быть, чтобы тысячелетие держать в своих руках единственный магический орден нашего мира… и оставлять его единственным? Уже минули времена, когда его звали Ледяным Владыкой, но как он получил это прозвище и зачем избавился от него, как думаешь? Со временем ты поймешь, Теара, а пока просто пообещай не совершать глупостей, ладно?»