Спасенная Ледяным Владыкой. Моя вторая жизнь (СИ) - Вилкс Энни - Страница 32

От одного представления, как это могло бы оказаться, у меня засосало под ложечкой.

— Не нужно, пожалуйста, — попросила я. — Я и так буду говорить, если надо.

— Это не была угроза, — усмехнулся Син. — Но так ты бы поняла меня лучше. Разве не этого тебе хотелось?

— Наверно, раньше Теа убила бы за такую возможность, раз так вас любила, — сказала я, вспоминая разрыв Теа и Сина. В горле стоял ком. — Я — не она. Вы все время намекаете мне, что я обязана любить и хотеть все то же, что любила и хотела Теа. А я…

— Ты? — подхватил Син.

Он сделал ко мне шаг. Еще ближе — тень под ногами выросла. Я была готова поклясться, что кончики моих волос касаются темно-серого камзола, и что мой затылок от его груди отделяет меньше ладони. Мне даже чудилось, что я слышу его размеренное дыхание.

— А меня интересуют другие вещи. Вы считаете меня ничтожной, знаю. Я — девчонка, а не великий целитель. Но я и не хочу становиться такой, как Теа, совершать ее ошибки. Судьба дала мне второй шанс, и я его не упущу. Хотя в чем-то начинаю понимать ее: Теа видела в устройстве мира несправедливость и хотя бы пыталась ее изменить.

Ладони Сина легли мне на плечи — и сразу стало нечем дышать. Пульс бился там, где он легко придерживал меня, и я еле удерживалась от того, чтобы прижаться к его рукам крепче.

— Твой брат не служит мне. Мне вообще не нужны слуги в твоем понимании. Идея о том, что какой-то аморфный Свет находится на побегушках у какой-то аморфной же Тьмы — больная с самого основания. Слабые вынуждены пригибать голову перед сильными, и это не имеет отношения к этике. И уверяю тебя, я — не худший вариант того, кто обладает силой. По твоим же словам, — усмехнулся он снова. — То есть словам борющейся за честь Света Теа.

— Почему? Что она говорила?

— Посмотрим, — наклонился Син к моему уху. — Я считаю смерть расточительством и не допускаю ее, если иной выход предполагает ненамного больше усилий, а хорошая жизнь других для меня — естественное вложение. Не получаю выраженного удовольствия от превосходства над слабыми. Предпочитаю метод меда, а не только кнута. Уважаю не столько силу, сколько стремление изменить мир к лучшему. И не ломаю людей ради развлечения.

— А разве не это вы сделали с ней? — выдохнула я и замолчала, оглушенная собственной дерзостью.

— Теа нравилась мне, — после паузы ровно ответил Син, но мне почудилось в его голосе смутное, горячее обещание. — Потом стала в тягость. Мне было плевать на нее, а когда появилась эр-лливи с той, кто мне безразличен, я почти возненавидел и связь, и саму Теа. И все же я сломил ее дух не потому, что желал этого. Я лишь не посчитал ее чувства достаточными для того, чтобы изменить свое решение и поставить себя под удар.

— Лишь? — сглотнула я.

— Это обернулось кошмаром для Теа, но для тысяч других, зависящих от главы Приюта Тайного знания, ничего не поменялось.

— Вы не жалеете, — качнула я головой. И соврала, лишь бы прекратить этот разговор-пытку: — Я… понимаю, наверно. Мне не стоило обвинять вас и…

— Нет, — неожиданно сжал пальцы на моих плечах Син.

Он вдруг притянул меня к себе ближе, я уперлась спиной в его твердый живот, и меня всю наполнил аромат ледяного металла.

И тут же волной, словно прорвало какую-то плотину, на меня нахлынуло сожаление — горькое и острое, почти плавящее изнутри, такое яростное, что я задохнулась от подступивших к горлу слез и от едва сдерживаемой злости. И эта неожиданная волна никак не прекращалась, только нарастала и нарастала, так что я вынуждена была схватиться за виски, потянуть за волосы, пытаясь вернуться в реальность — но и это не помогло.

А за этой жуткой пеленой я вдруг почуяла животный, с трудом превращаемый в ярость страх. Син теперь обнимал меня, сдерживая себя от того, чтобы стиснуть руки сильнее, боясь сломать мне кости, как хрупкому котенку, и мне почудилась за этим инстинктом не столько мысль, сколько образ: горящий светлый огонь гаснет, и все погружается в холод. Син видел это так для Теа: что она оказалась в темноте, пустоте и льду — и на Теа ему по-прежнему было почти плевать. Но одновременно он представлял, как я мечусь по этой ледяной пустоте, а сам он костенеет, превращаясь в мрамор — и то ли одно, то ли другое пугало его до желания стискивать руки на моих плечах.

Син не мыслил словами. Образами, выводами, многоцветной, наполненной чувствами глубиной.

И вслед за ним я точно ощущала: ответственность он с себя не сбрасывал. Все, что произошло и происходило, даже что могло произойти дальше, Син, безусловно, считал результатом собственных решений.

И совершенно точно не оставался безучастен.

Меня бы это сломало. Такая сила эмоций превратила бы меня в наполненную горькой пустотой с проблесками надежды оболочку, и я бы только лежала, свернувшись комочком, и рыдала бы где-нибудь в углу. Но его — не только не ломало, а даже почти не лишало контроля. Он… привык? Даже не задавался вопросом, насколько слабее внутренний отклик у окружающих его людей?

У меня впервые в жизни появилось ощущение, что я заглядываю в кого-то в сотни раз более масштабного, чем я сама, касаюсь души совершенно не сопоставимой со мной по размерам, глубине и яркости. И я сама в сравнении показалась бы себе почти ничтожной, если бы вспышкой света в этой волне не сиял именно мой собственный образ.

Безумие.

— Я не смог бы попросить у нее прощения, даже если бы захотел, — сказал Син негромко. — Но мне действительно жаль, что больно тебе, Теара. Ты не заслужила этого.

— Закройте, — взмолилась я, задыхаясь, размазывая слезы по щекам.

«Неужели он все время чувствует ТАК⁈ Он же — лед!»

Эта моя мысль, очевидная для него, вызвала у Сина похожий на огонек смех: сам он и сейчас считал себя совершенно рационально холодным. То есть это он считал холодом, с такой силой эмоций привык жить — и совладать, сохраняя решения разумными, а лицо каменным! Он контролировал это! Привычно, всегда!

Свет всемогущий!

— От моих решений слишком многое зависит, чтобы я позволил себе поддаваться эмоциям, — прошептал Син мне в волосы. — Хотя сейчас я близок к взрыву, как не был близок последнюю тысячу лет, и это поражает меня не меньше, чем тебя. И я рад, что мы здесь, и здесь от моего слова зависит так мало. Однако еще удивительнее, что это — выход из дисбаланса, а не вход в него, как я думал раньше. Я начал терять себя, а сейчас рывком вернулся обратно, стоило открыть эр-лливи ненадолго. Желание говорить с тобой, не отпускать, да даже показать, что со мной происходит — они совершенно мне не свойственны, и все же это часть меня, а не то, что исказило мою душу, когда я принимал другие решения.

— Я ничего не сделала, — пискнула я. И зачем-то начала оправдываться: — Это не я, честно. Я бы просто не смогла.

— Я знаю, — вдруг засмеялся Син. — Ты ни в чем и не виновата, моя светлая лисичка. Но теперь, вопреки всему, что я считал раньше, верным путем я вижу оставить эр-лливи и вписать ее в свою — нашу — жизнь.

Искорка тепла вспыхнула в Сине жаром, заполнившим жаром и меня. Вдруг я поняла, что его страсть имеет и вполне физиологическое воплощение, и что это желание, как и другие чувства, куда объемнее, чем я представляла себе раньше.

И точно намного сильнее всего, что когда-либо происходило со мной. Сейчас я вся стала комочком жаждущих прикосновения волокон, абсолютно готовых к любой близости. Вот только этот голод лишь частично являлся моим, а может, и вовсе мне не принадлежал — я ведь никогда не хотела… так активно брать или дарить наслаждение. И уж тем более не представляла себе желания «поглощать» кого-то лаской, доводя его до исступления.

Син желал меня.

И как же хорошо было бы прямо сейчас потеряться в нем!..

— Могу приглушить немного, если тебе так тяжело. Знаю, ты — не Теа, и на самом деле терять себя не хочешь, — неожиданно произнес Син, и его предложение вызвало во мне ответную волну неудовольствия и вместе с тем смутной благодарности.