Таксист из Forbes 8 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 30

К обеду под роликом стояло триста комментариев, и читать их было всё равно что пить из лужи, но я прочитал — по той же логике, по какой механик слушает стук, а не затыкает уши. Расклад выходил занятный. Половина писала ожидаемое: «во таксисты обнаглели», «на депутата руку поднял, посадят и правильно». Вторая половина неожиданно упиралась: «а с чего это Дроздов у чужого сервиса орал?», «что-то начало обрезано, где начало?», «у меня кум там был, говорит, всё не так было». Кум. Опять чей-то кум. Наш город стоит на кумовьях, как Венеция на сваях, и в этот раз сваи работали на меня.

Я отложил телефон и какое-то время сидел, глядя в остывший чай.

Толпу я знал хорошо, ещё по прошлой жизни. Биржа — та же толпа, только в костюмах: один крупный игрок сливает бумагу, и к обеду её сбрасывают тысячи людей, которые утром считали её лучшей в портфеле. Никто из них не открывал отчётность. Зачем? Умный вон продаёт, значит, что-то знает. Своё мнение стоит времени и труда, а готовое выдают бесплатно, прямо на входе. Я на этой арифметике в своё время неплохо зарабатывал и угрызений не испытывал. Механика рынка, ничего личного.

Теперь я сидел над комментариями и разглядывал ту же механику снизу, с непривычного ракурса.

Вброс всегда делает один. У этого одного есть интерес — конкурент, обида, скука или голый трафик. Остальные подтягиваются даром, из удовольствия быть правым хором. И ведь отдельно взятый автор «во таксисты обнаглели» — нормальный мужик, я таких вожу каждый день. Он вытолкает чужую машину из сугроба и займёт соседу до получки. Это поодиночке. А встав в общий ряд, он гасит собственный фон и начинает светиться общим — я такое видел глазами, на вокзалах, где сотня людей фонит одним цветом, и цвет этот всегда грязнее любого личного.

Самое поганое, что проверка стоит три минуты. Открыть полное видео да подождать сутки, пока уляжется. Только у камня, брошенного со всеми, есть удобное свойство: за него не отвечаешь. Кинул — и растворился в хоре. А человек под камнями стоит один, и считать их ему приходится поштучно, каждый по себе.

Спасли меня, выходит, кумовья. Обыкновенный чей-то кум, который там был и видел. Толпа умеет топить только незнакомца — безликого, из заголовка. Стоит между ней и мишенью встать одному живому свидетелю, человеку с именем и лицом, и камни начинают падать мимо.

Я допил холодное и додумал мысль до конца, хотя очень не хотелось. В прошлой жизни я такие кампании заказывал сам. Против конкурентов, оптом и со скидкой за объём. Называлось это «управлением репутацией» и стоило как хорошая машина. Как оно называется с другой стороны, я узнал только теперь, причём бесплатно.

С тех пор, прежде чем согласиться с хором, я спрашиваю себя об одном: откуда у меня эти ноты. Сам написал или выдали при входе.

В сервисе к моему приезду шло стихийное производственное собрание. Толян был красный и требовал «написать опровержение, официальное, с печатью». Мишка размахивал телефоном:

— Шеф, у меня же всё снято! С моей точки! Там видно, как он на Никитоса попёр! Я выложу — и всё, и конец ихнему монтажу!

— И начало комментариям, кто из вас кого первый провоцировал, — сказал я. — Убери телефон. Никому ничего не выкладываем.

— Да почему⁈

— Потому что оправдываются виноватые, а мы не виноватые. — Я оглядел свою гвардию. Никита стоял у стены белый и, по-моему, не дышал. — Всем работать. Кто из клиентов спросит — отвечаем: было недоразумение, разбираются юристы. На слове «юристы» люди обычно отстают. Дальше расспрашивать боятся, вдруг втянут.

Оля позвонила через полчаса сама — она вела наши соцсети и уже видела всё.

— Геннадий, я согласна, что отвечать нельзя. Но и молчать в ноль нельзя, у нас страница живая, там люди прямо под записью на диагностику всякое пишут. Можно я сделаю одну вещь? Вы сразу не отказывайтесь, подумайте. Опровержений никаких, про ролик вообще ни слова. Я завтра, как по плану, выложу пост про Никиту — он у меня в черновиках неделю лежит, я его к августу готовила. Как парень пришёл с улицы, как учится, фотографии с мойки, торт его этот с первой зарплаты. И всё. Люди сами сложат, на кого там депутат орал.

Я подумал и разрешил. Оружие получалось небольшого калибра, зато безотказное: жизнь как она есть, без комментариев. У меня в прошлой жизни целый департамент по связям с общественностью работал не всегда так чисто, как эта вдова с курсами эсэмэм и спокойствием, которому впору завидовать.

Ройтман позвонил в одиннадцать, и по тому, что он позвонил сам, не дожидаясь моего отчёта про ролик, я понял: у него новости поинтереснее моих.

— Про художественный фильм с вашим участием я в курсе, Геннадий, не тратьте время. Скажу одно: не вздумайте комментировать. Ни под каким видом, ни в каком паблике. Это мусор, и юридически он не стоит бумаги, на которой не напечатан. У меня другое. — Он выдержал свою фирменную паузу, ту, после которой обычно шли пункты. — Вчера в семь сорок утра мне позвонил Мещеряков.

— Это который…

— Который представляет интересы Олега Константиновича в бракоразводном процессе, да. Геннадий, вы человек деловой, поэтому оцените деталь: адвокат, звонящий коллеге в семь сорок утра, — это человек, которому всю ночь звонил клиент. По своей воле наш брат в такое время не звонит даже маме.

Я представил себе эту ночь — после приставов, после двора, после ролика, который тогда уже монтировался, — и ничего не почувствовал. Отметил только, что дожали.

— Он сказал: Герман Аркадьевич, давайте поговорим как взрослые люди. Я ответил: а разве до сих пор мы разговаривали как дети? Он не оценил. Торопился. — Ройтман шелестнул бумагой. — Если убрать вежливые обороты, которых там было на семь минут, предложение такое: мировое соглашение. Развод без суда по существу, раздел по соглашению сторон, Елене Викторовне — доля, квартира и отступные, размер обсуждается и, судя по тому, как быстро он назвал первую цифру, обсуждается вверх. Взамен — тишина. Отзыв заявления по побоям, никакой прессы, никакого продолжения.

— И что вы ответили?

— Что мы подумаем. Мы — это Елена Викторовна, разумеется. Она решает, я оформляю.

Вот тут меня и подняло. Не сразу — сначала внутри щёлкнул старый, почти годичной выдержки счётчик, тот, что включился ещё на двадцати трёх метрах глубины, и до сегодняшнего дня я считал его частью себя, как пульс.

— Герман Аркадьевич, подождите. Какая тишина? Мы же его почти дожали. У нас арест, у нас опись, у нас его собственные угрозы в записи, у Анны Игоревны шесть эпизодов с людьми. У вас же самого — пустоты в его отчётности за позапрошлый год, вы говорили, что теперь, с арестом доли, их можно читать. Это уголовная перспектива, вы сами сказали «вторая линия». И сейчас, когда до финиша полшага, — мировая? Он выйдет из этого разведённым и побитым, но выйдет. Целым. А должен сидеть.

Я говорил и слышал сам, как у меня садится голос — не от громкости, от нажима. На том конце было тихо.

— Всё? — спросил Ройтман.

— Нет, не всё. Я обещал. Есть женщина, вдова, у неё сын растёт без отца, потому что этот человек заказал поджог. Я стоял на кладбище и обещал ей, что виновный будет наказан. Наказан, Герман Аркадьевич. Не разведён.

— Теперь всё?

— Теперь всё.

— Тогда слушайте меня, Геннадий, и слушайте внимательно, потому что повторять это я буду без удовольствия. — Голос у него не изменился ни на полтона, и в этой ровности было больше веса, чем в любом крике. — Вы хотите справедливости. Понимаю, уважаю, сам в молодости хотел. Но мне заказана работа, и заказана она не вами. Моя клиентка — Елена Викторовна. У неё двое детей, тридцать пять процентов доли и одна жизнь, довольно потрёпанная. Она хочет выйти из этого брака живой, с детьми и с деньгами на новую жизнь. Заметьте — живой, а не правой. Это разные услуги, и я оказываю ту, которую заказывали.

— А Лёха? А поджог?

— А это, Геннадий, другое дело. В прямом юридическом смысле: другое дело, с другим составом, другими сроками давности и другими доказательствами. Мировое соглашение по разводу его не закрывает и закрыть не может. Пустоты в отчётности никуда не денутся — бумага, слава богу, не скоропортящийся продукт. Материалы Анны Игоревны не испарятся. Если по поджогу можно будет работать — по нему можно будет работать и после мировой. — Пауза. — Но решение по разводу принимает Елена Викторовна. Не вы, не я и не ваша память. Мы с вами — люди, которые носят папки и держат зонт. Не больше, хотя и не меньше.