Таксист из Forbes 8 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 23

— Да? — Толян приуныл, но быстро нашёлся: — Ну, значит, приукрасил шурин. Но что-то же там есть! Дыма без огня не бывает, шеф!

Дым был, и про огонь я знал больше Витькова шурина, но делиться не стал. Толян ушёл разносить новость дальше — судя по его траектории, к Палычу, — а версия про наручники и капот, я так понимаю, пошла гулять по городу самостоятельно, обрастая по дороге вертолётом и служебной овчаркой. Город у нас маленький, скучает, охотно дописывает чужие сюжеты.

Вторая волна пришла через час, фотографиями. Анна Игоревна прислала четыре кадра без подписи — подпись тут была и не нужна. Снимали с телефона, наискось, из-за чужого плеча, и в этой любительской кривизне была своя убедительность, какой не добьёшься постановкой.

На первом кадре за стойкой администратора «Драйв-Сервиса» сидела женщина в форменной рубашке — немолодая, со строгим пучком, перед ней лежала раскрытая папка, и она писала, склонив голову низко, по-ученически. На втором — эвакуатор на площадке, на лобовом стекле белел приклеенный лист. На третьем двое мужчин в клиентских креслах зоны ожидания растерянно смотрели в объектив: их, судя по позам, только что произвели из посетителей в понятые, и они ещё не решили, как к этому относиться. Четвёртый кадр объяснял, почему снимали наискось: на переднем плане, расплывшись, торчал ещё один телефон. Съёмку вели минимум с двух рук.

Я разглядывал эти кадры дольше, чем собирался. Никаких наручников, никакого капота. Женщина с ведомостью, лист на стекле, два ошарашенных мужика, которым теперь на год хватит историй. Собственно, вот так это и выглядит, когда система срабатывает штатно: буднично до зевоты. Настоящие казни в этом мире оформляются актом в трёх экземплярах.

И понятые. Понятых пристав взяла прямо из очереди — двух живых клиентов, которые приехали менять масло, а попали в историю. К вечеру эти двое разойдутся по своим дворам и расскажут, как оно было, и вот это будет громче любой газеты. Одно дело — прочитать, что у депутата проблемы. Совсем другое — когда сосед по гаражу лично расписывался в протоколе.

Третьей волной, ближе к двум, позвонил Ройтман и продиктовал сухой остаток. Исполнительное производство возбуждено, выезд состоялся, составлен акт о наложении ареста. Опись: производственная база с земельным участком, эвакуатор, кое-что по мелочи из оформленного на физическое лицо. Имущество оставлено на ответственное хранение с ограничением права пользования. Всё по регламенту, замечаний нет, жалоб пока не поступало.

— И одно наблюдение не для протокола, — добавил он после точки. — Мне сегодня звонили из трёх мест с вопросом, я ли веду это дело. Два звонка меня не удивили. Третий был из конторы, которая обслуживает интересы, скажем так, куда более крупные, чем наш депутат. Им-то что за печаль — вопрос открытый. Работаем дальше, Геннадий.

Он отключился, а я остался сидеть с телефоном и с этим его «третьим звонком» под рёбрами. Крупные интересы у нас в округе носили одну фамилию, и фамилия эта недавно скупала у Дроздова активы со скидкой. Похоже, моя обеспечительная плотина уже дошла по реке до всех водопользователей. Ладно. Об этом будем думать, когда постучат.

Странная штука: я ждал этого дня с момента, как стал жить Геной. Я представлял его в подробностях, со вкусом. И вот он наступил, всё получилось, чисто, законно, у противника описали базу, город пересказывает друг другу наручники, которых не было. А внутри, там, где полагалось быть салюту, стояла ровная тихая пустота, как в цеху после смены.

Я посидел с этой пустотой, послушал её и понял, о чём она. Об Оле. О том разговоре на кладбище, где я стоял над плитой с Лёхиной фотографией и обещал его вдове, что виновный будет наказан. Наказан — я тогда именно это слово сказал, и она именно это слово услышала, и мы оба понимали его одинаково. Опись имущества под это слово не подходила. Развод не подходил тоже. Всё, что мы сделали за это время, было правильно, законно и по адресу — и всё это вместе тянуло пока на треть обещанного. Съездить на Ивановское и сказать «процесс пошёл» я не мог. На кладбище не ездят с промежуточной отчётностью.

Анна Игоревна позвонила в три, и разговор у нас вышел рабочий, то есть тяжёлый.

— Геннадий Дмитриевич, я сегодня добрая, поэтому спрашиваю у вас, хотя могла бы не спрашивать. — Голос у неё был азартный, с той хрипотцой, которая появляется у людей после суток работы. Где-то на фоне стучала клавиатура: говорила она и писала одновременно. — У меня всё готово. Материала много. Поджоги, заказные проверки, выкупленные за копейки площади, запуганные хозяева — шесть эпизодов, по каждому люди, готовые говорить. Сегодняшняя опись — идеальный крючок для первого абзаца. Я ставлю материал в понедельник.

— Не ставите.

— Так. — Клавиатура смолкла. — Обоснуйте.

— Анна Игоревна, у нас с вами общий интерес, но разные часы. Ваш материал — это залп. Он красивый, он громкий и он одноразовый. Сейчас Дроздов зажат с четырёх сторон, и зажат тихо. Тихое давление работает, пока оно тихое: у человека остаётся иллюзия, что можно договориться, и он ведёт себя рационально. Ваш залп эту иллюзию сожжёт. Загнанный в угол публично, он перестанет считать. А у него, напоминаю, остаются знакомые в погонах и наши с вами адреса.

— Красиво излагаете. — Она помолчала. Слышно было, как щёлкает зажигалка. — А теперь моя бухгалтерия. Я на этой теме сижу третий год. Меня дважды заворачивала редакция, один раз мне резали материал по живому, и я терпела, потому что не хватало фактуры. Теперь фактура есть, тема горячая, и если я промолчу — её поднимет кто-нибудь из московских, по верхам, с ошибками, и снимет все сливки. Я не архивариус, Геннадий Дмитриевич. Я это писала не для ящика.

— Две недели.

— Неделя.

— Десять дней. И с меня — то, чего у вас нет: финал для материала. Настоящий, с документами. Вы же чувствуете, что история не дописана. Дайте ей дозреть — и у вас будет не статья, а приговор.

Она думала. Зажигалка щёлкнула ещё раз.

— Десять дней, — сказала она. — Но учтите: моё терпение — величина переменная, и вы её только что почти исчерпали. Если за десять дней ваш «финал» не материализуется, я выхожу с тем, что есть, и дальше работаю сама.

Она повесила трубку, а я подумал, что удерживать эту женщину — занятие из разряда «держать дверь против весеннего паводка». По-человечески она была права кругом: три года её работы и её риска. Тактически права была тишина. Я выбрал тишину и сделал себе заметку: с меня финал. Долги такого рода накапливаются быстрее денежных.

Параллельно, в переписке, шла вторая операция дня — тихая, на два экрана.

В 13:52 Лера написала: «М. ушла на почту. Документ у меня. Кладу». В 13:54: «Лежит. Приёмная пустая. Мне это не нравится, если что». В 13:55 я ответил: «Не сиди у окна. Займись делом, у тебя переговоры в два». В 13:57: «Не учи. Всё, ушла к себе». В 14:09: «Была. Зашла с бумагами к принтеру, вышла через минуту сорок. Не смотрела в мою сторону вообще». В 14:11: «Документ на месте?» В 14:14: «На месте. Лежит, как лежал… Ген, может, я зря всё это? Может, она просто к принтеру?» В 14:15 я написал: «Может. Узнаем. Теперь ничего не делаем и живём как жили».

Живи как жила — легко советовать. Сам я в это «ничего не делаем» умею, как кот в плавание. Документ остался на столе, Инга прошла мимо него за минуту сорок, и что она успела — снять на телефон или запомнить своей радарной памятью — не знал никто, и узнать это можно было единственным способом: ждать. Если бумага уплыла, через какое-то время в мире случится движение — чей-нибудь звонок или свежий интерес к стамбульской конторе с четырьмя именами. Вода дырку найдёт. Наше дело — не дёргать поплавок.

В шестом часу агрегатор мигнул заказом, и заказ был жирный: Серпухов — Москва, деловой центр. Точка подачи — проходная приборного завода, точка назначения — Пресненская набережная. Сити.

Я смотрел на экран секунды три, и все три секунды во мне заседала комиссия. Слово «Сити» после той поездки с Марго отдавало ржавчиной, и внутренний осторожный голос — голос, который положено слушать, — говорил внятно: не бери. Второй голос, счётный, возражал цифрами: тариф полтора, вечер, обратно наверняка кто-нибудь подсядет из Москвы. И третье соображение, самое ядовитое: в этих башнях работает тысяч триста народу. Считать весь квартал заминированным из-за того, что в нём сидит один Артур Суренович, — это уже диагноз, а не осторожность. Паранойя — тоже расход, и немаленький.