Таксист из Forbes 8 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 10

— Толян сказал, если получится — ему тарелку, — доложил Мишка, обшаривая глазами Лерин газон, дом, гараж на две машины и Володину «Камри» у ворот. — А если не получится, то две, и он никому не расскажет.

Я выдал обоим по бутерброду с курицей и отправил обратно, пока Мишка не начал снимать сторис.

Дальше двор превратился в цех. Я вытащил стол, поставил доску, разложил ножи. Прокалил казан с крупной солью — соль потемнела, вытянула из чугуна остатки чужой истории, — и высыпал её под забор, в крапиву. Наколол дров. Развёл огонь и дал ему прогореть до злого жара без пляски — пламя, которое красиво пляшет, ничего не готовит, оно только красиво пляшет.

И пошёл по тактам.

Курдюк, нарезанный кубиком с ноготь, лёг в раскалённый чугун и сразу заговорил. Он вытапливался минут двадцать, и я гонял шумовкой по дну, а он темнел и съёживался, и в конце остались золотые шкварки размером с гречишное зерно. Шкварки я откинул в миску и присолил, и с миски тут же начала таскать Лера. Подходила с лицом ревизора, брала одну — «последнюю, честное слово» — и уходила, чтобы вернуться через пару минут за следующей последней.

Мясо я опускал частями, по три-четыре куска, и тут важнее всего звук. Кусок должен зашипеть один раз и громко. Если шипит тихо и тянет — жир не добрал температуру, и мясо тогда не жарится, а обижается, пускает сок и варится в собственном унынии. У меня шипело коротко и яростно, с паром вверх, и корочка вставала на глазах. Дым от казана шёл в мою сторону — ветер за весь день так и не сменился, — и к третьей закладке глаза у меня текли, а рубашка пропахла насквозь.

Лук — полукольцами, в тот же жир, и тут секундомер не работает. Лук ведут до цвета, за которым уже гарь, и момент ловится не глазами, а носом: запах перекатывается со сладкого на тёмный, ореховый, почти хлебный, и с этого самого момента, у тебя есть секунд двадцать, ну тридцать. Я поймал. Руки, чьи бы они ни были, поймали.

С морковью вышла первая производственная стычка. Я резал её ножом, соломкой, вручную, гора росла медленно, и на третьей морковке за спиной раздались шаги.

— Ген, подожди. — Лера принесла из кухни тёрку, ту, у которой сменные насадки. — Вот, смотри. Тут крупная есть, специально для корейской морковки. Две минуты — и вся твоя гора.

— Убери, пожалуйста.

— Почему? Она же ровно режет, ровнее, чем ты.

— Ровнее. Только она её при этом мнёт, а мятая морковь пускает сок. — Я не оборачивался, потому что лук в казане не давал мне такой роскоши. — Где сок, там не жарка, а тушение. Она у нас развалится в первые десять минут и превратит зирвак в пюре. Плов из тёртой моркови — это каша с амбициями.

— Ты уверен?

— Лер. Если бы тёрка тут годилась, узбеки за тысячу лет как-нибудь об этом догадались бы. Они народ хозяйственный.

— Вопросов больше не имею, — сказала она с достоинством и унесла тёрку на вытянутой руке, как выносят из квартиры изъятое вещественное доказательство.

Потом был зирвак, и я выгреб из-под казана половину дров.

— А теперь мы чего ждём? — Лера заглянула через плечо.

— Мы не ждём. Мы строим. Зирвак — это фундамент, тут спешить нельзя ни в какую. Дом потом можно перекрасить, окна поменять, крышу перекрыть. Фундамент — нет.

Час зирвак шёл на медленном огне, вполголоса, еле булькая по краю. Я трижды снимал пробу с деревянной ложки и дважды не добавил ничего — не потому что было идеально, а потому что рука тянулась досолить от волнения, а не от вкуса. Эту руку я знал ещё с прошлой жизни. От волнения она вечно хотела улучшить что-нибудь в последний момент, и однажды из-за одной такой улучшенной строки в договоре юристы разгребали три недели, а я потом извинялся перед человеком, который меня же и спасал.

Лера за этот час подходила четыре раза. В первый — попробовать, и я дал. Во второй — с солонкой, и я солонку забрал. В третий она сказала: «А может, картошечки туда, чуть-чуть», и на это я даже отвечать не стал, просто посмотрел, а она сказала «всё-всё, поняла, я пошла» и ушла сама. В четвёртый она подкралась с ложкой наперевес, и я отогнал её молча, шумовкой, тем самым движением, каким гоняют кота от стола.

С телефоном получилось хуже. Первый заход был ещё до зирвака: она возникла в дверях с трубкой у уха.

— Я просто узнаю, свободен ли он сегодня в принципе. Чисто теоретически. Информация лишней не бывает, ты сам говорил.

— Я говорил не про это.

— Всё. Отбой.

Второй заход — через час, телефон она держала экраном ко мне, как парламентёр белый флаг.

— Смотри, я не звоню. Я просто держу вкладку открытой. Вкладка ничего не делает.

— Вкладку тоже закрой.

Третий пришёлся на рис, и тут я даже не обернулся:

— Лер. Положи телефон.

За спиной стало тихо, потом стукнуло о доску — положила. Она подошла и встала рядом, сбоку, чтобы видеть моё лицо.

— Как ты понял? Ты стоял спиной.

— У тебя лицо человека с планом Б. Оно шумит.

Рис я промывал в тазу, меняя воду. Лера стояла рядом и считала вслух, как на аукционе:

— … шестая. Седьмая. Ген, это восьмая вода, ты серьёзно?

— Значит, скоро конец.

На девятой вода сошла прозрачной, будто из-под крана. Я разложил рис поверх зирвака ровным слоем и не стал перемешивать — граница между мирами до времени неприкосновенна, — а воду лил через шумовку, чтобы струя не пробила в рисе кратер. Вода встала над рисом на палец. Я утопил в горку чесночные головки, целиком, в рубашке, рядом уложил оба перчика. Дал огню съесть воду до последнего вздоха, собрал рис горкой, проткнул до дна черенком в четырёх местах, накрыл крышкой и замотал крышку полотенцем.

— Двадцать минут, — сказал я. — Крышку не поднимать.

— А если там…

— Не поднимать. Никому. Мне в первую очередь.

Вот это и оказалось самым дорогим за весь день. Не рынок, не час зирвака, и даже не дым в глаза. Двадцать минут стоять рядом с закрытым казаном и не проверить. Я два десятка лет прожил по принципу «доверяй, но проверяй», причём вторую половину любил заметно сильнее первой, а тут — пар работает, и либо ты ему веришь, либо у тебя каша с амбициями.

Я сел на ступеньку крыльца. Под крышкой негромко, по-заводски шумел пар. Спина чуть ныла. Пахло дымом, бараниной и зирой — та щепоть, растёртая над огнём, стояла во дворе, как аккорд, когда руку с клавиш уже сняли, а звук ещё висит.

Я смотрел на свои руки. Сейчас они сделают, пожалуй, самое честное дело за оба моих срока. Накормят людей, пришедших в дом.

Хлопнула дверь. Лера вышла на крыльцо уже одетая — светлое и простое. Посмотрела на меня, на замотанный полотенцем казан, постояла секунду, тронула меня за плечо и ушла обратно, накрывать.

Умная женщина. Я это, кажется, уже говорил. Скажу ещё не раз.

Приехали в шесть, двумя машинами.

Кто из них старший, я понял раньше, чем открылась первая дверь, — по тому, как машины встали: вторая на полкорпуса позади первой, и никто не вышел, пока не двинулся он. Алишеру Каримовичу было за шестьдесят. Сухой, прямой, в лёгком светлом костюме, на котором за два часа от аэропорта не завелось ни одной складки. Руки у него были не под этот костюм — крупные, с узловатыми пальцами и коротко срезанными ногтями, руки человека, который лет до сорока работал ими всерьёз. Часов он не носил вовсе. По-русски говорил чисто и медленно, с паузами человека, которого никто никогда в жизни не перебивал.

С ним приехали пятеро. Племянник, представленный как переводчик, — молодой, в очках, за весь вечер не перевёл ни слова и, по-моему, скучал. Худой человек с тонкой кожаной папкой и мокрым лбом. И трое помоложе, из которых один был с расплющенным ухом — борцовским, такое ухо ни с чем не спутаешь, — и держались они, как держится хорошо обученный периметр: рядом, но не вплотную, и всегда лицом к воротам.

Володя отработал ворота без единого лишнего движения. Открыл, показал, куда встать, поздоровался, назвал по имени-отчеству и растворился так, что через минуту его во дворе уже не было. Лера встречала у крыльца: приветствие, полупоклон, заготовленная фраза про честь для её дома. Фразу эту она репетировала в среду перед зеркалом, я слышал через дверь и деликатно не вошёл.