Второй шанс для Лекаря. Тетралогия (СИ) - Молотов Виктор - Страница 94

Моя же задача – с умом провести очередной эксперимент.

Под вечер, когда я уже собирался домой, в лекарскую заглянул сторож и доложил, что меня спрашивает какой‑то отставной, с запиской, и уходить не желает.

Отставного я нашёл у самых дверей. Старик лет шестидесяти, седые солдатские усы, спина прямая. Он был жутко напряжён. Шапку мял в руках так, что мне стало её жаль. Записку он подал с поклоном, глядя при этом куда‑то поверх моего плеча, по старой строевой привычке.

Рука на бумаге была Лемковская.

«Податель сего от больного из хорошего дома. Дело спешное и тихое. Я за вас поручился, сударь, а уж вы поручитесь за меня. Л.»

Тихое. Слово это Адам Васильевич подчеркнул, и я его услышал.

Осмотрел отставного. По одному виду сразу всё понятно. Солдат, честную четверть века отбарабанил, из рядовых или из унтеров, а нынче, по всему видать, в каком‑то хорошем доме швейцаром или доверенным курьером служит. Гадать о его чине не стоило. Сразу было понятно, что не дворянин.

– Как звать тебя, служивый? – поинтересовался я.

– Фомичом все зовут, ваше благородие, – представился он. – Я при барине своём состою, при поручике Ртищеве. Извозчик у крыльца, коли милость ваша будет. Только барыня просила… чтоб тихо, стало быть.

Фамилия показалась мне знакомой, но не более того. Я взял саквояж, и мы поехали.

Дорогой Фомич сидел рядом со мной прямо, по‑солдатски, и рассказывал, а я слушал и складывал его рассказ в картину болезни, слово к слову.

– Бьёт его, ваше благородие. Лихоманка. Через день, аккурат по расписанию, хоть часы сверяй! Поначалу озноб возникает, да такой, будто его в ледяную воду закинули. Зуб на зуб не попадает. Часа через два жар костром мечется. И говорит барин в такие моменты всякое несусветное. К ночи пот прошибёт, хоть рубаху выжимай. Наутро встаёт, вроде и здоров, день ходит. А на другой день опять…

– И давно так?

– Да почитай месяц, с лагерей ещё. Стояли летом у болот, там половина роты этой дрянью маялась. У других прошло, а его вот держит.

Через день, по расписанию. Картина очевидная.

Перемежающаяся лихорадка, классическая, по учебнику, трёхдневная.

Малярия. Неясно только, почему попросили по‑тихому его осмотреть. Что ж, сейчас разберёмся.

Я поглядел на мокрые крыши. Город на болоте, город лихорадок. Такие пациенты тут неизбежны.

– Лекари были у него? – уточнил я.

– Были, – Фомич насупился. – Двое приходили. Кровь ему отворяли. Но только хуже стало. После крови он и вовсе с лица спал. Хину давали, из аптеки. Не берёт его хина, хоть ты тресни. Пьёт, плюётся, а толку на грош. Он их и погнал обоих. Теперь никого не велит звать.

Ясное дело, почему хина слабо берёт. Потому что её в этой коре и нет толком. Вот если бы мы с Лемке успели создать чистый хинин к этому самому моменту…

– А отчего ты, служивый, за лекарем украдкой отправился? – решил поинтересоваться я. – Барин твой дворянин, послал бы за любым лекарем с именем.

Фомич помолчал, пожевал ус.

– Огласки боится, – сказал он наконец, тяжело. – Полк‑то ушёл, ваше благородие. На войну ушёл, все господа офицеры при деле. А он дома, под одеялами трясётся. Дойдёт до собрания, скажут, отсиделся Ртищев за печкой. Для него это хуже смерти, вот вам крест. Оттого и лекарей гонит, чтоб по городу не пошло. Меня за хиной посылал тайком, а аптекарь ваш, дай ему бог здоровья, заместо хины вас дал. Сказал, мол, этот лишнего не разнесёт.

Я кивнул. Картина складывалась ясная. Болезнь я лечить умел. Больному нельзя было в больницу, наша Мариинская для бедных, дворянину там лежать невместно. Можно положить, но вряд ли он туда отправится.

Дом оказался двухэтажный, в переулке за Фурштатской. Как я понял, он как раз из тех, что сдаются в наймы. То есть – в аренду.

Окна верхнего жилья светились сквозь занавеси тусклым свечным светом. Навстречу мне вышла со свечой немолодая дама в тёмном вдовьем платье, и по её лицу я прочёл разом и бессонные ночи, и страх.

– Вы от Адама Васильевича? Слава богу. Слава богу, сударь, – она говорила полушёпотом и не договаривала фраз. – Я матушка болеющего. Вы уж только… Не серчайте на него. Он в жару резок бывает. Он у меня хороший на самом деле, это болезнь его… Сюда, сюда пожалуйте.

Мы поднялись по скрипучей лестнице. За дверью спальни стояла духота, печь топили не жалея. На кровати, под тремя одеялами, лежал человек и дрожал, я слышал стук его зубов от самой двери. Озноб. Стало быть, приступ только начинался, и приехал я в самое время.

– Голубчик мой, – мать шагнула к кровати со свечой. – Я лекаря привезла. Хорошего, тихого, его Адам Васильевич…

Больной повернул голову на свет. Молодой, лет двадцати семи, исхудавший, с сухими блестящими глазами на красивом, но при этом озлобленном лице. Взгляд его прополз по матери, по свече, упёрся в меня и остановился.

Я видел этого человека первый раз в жизни. Однако…

Лицо его начало меняться. В глазах появился гневный блеск, и он рванулся из‑под одеял, приподнимаясь на локте.

– Нет, – прохрипел он. И тут же сорвался в жуткий крик. – Нет! Нет!!! Уберите его! Вон! Кто угодно, матушка, слышите, кто угодно, только не он! Этот человек меня лечить не будет!

Матушка, полагаю, думала, что сын её бредит.

Но это было вовсе не так.

Лишь сейчас я вспомнил, где уже слышал фамилию «Ртищев».

Фамилию эту я слышал от Гришки.

Ещё летом, когда допрашивал его обо всём, что стряслось с моим предшественником. Слуга тогда, захлёбываясь от кашля, пересказывал мне историю «моего» загула, того самого, с которого началась моя здешняя жизнь. Тогда же из‑за меня пострадал один из близких мне людей.

Один поручик сказал тогда при всех, что Бутурлины пригрели у себя московского пропойцу. Сергей Петрович вступился, вышла дуэль, и клинок этого поручика достал Сергея в бок. Гришка тогда и фамилию обронил, мельком, вполголоса.

Ртищев.

Мне в те дни было не до фамилий, я учился жить в чужом теле, и она проскочила мимо, на самое дно памяти. А нынче поднялась со дна вся разом.

Вот, значит, кого я приехал лечить…

Человека, который едва не убил Сергея. И я вовсе не преувеличиваю. Рана там была нехорошая. И если бы я не взялся за её лечение, ещё неизвестно, смог бы Бутурлин выкарабкаться или нет.

Выходит, Ртищев при всём собрании облил грязью дом, приютивший меня. И теперь я стою перед ним лично. И в моих руках, вероятно, находится его судьба.

– Вон! – хрипел он с кровати, приподнявшись на локте, но долго держать равновесие не мог. Трясло его жутко – и от лихорадки, и от гнева разом. – Фомич! Гони его! Матушка, да что же вы стоите!

– Голубчик, тише, тише… – мать метнулась к нему, попыталась уложить, он вырвал плечо.

– Вы знаете, кто это? Знаете, кого вы в дом привели? Это же Салтыков! Тот самый! Мне легче от цирюльника с ланцетом помереть, чем от этого… – он задохнулся, сглотнул застрявший в горле ком. – Он же не лечить меня пришёл. Он пришёл мстить. За своих Бутурлиных мне в питьё чего хочешь намешает!

Вот и первый пласт. Он боялся меня. Лежачий, беспомощный, он глядел на меня снизу и видел у своей постели врага с ядом в саквояже.

– И извольте не сомневаться, разнесёт ещё на всю округу! – Ртищева несло, зубы его стучали на каждом слове. – Завтра же весь город будет знать, как Антон Николаевич Ртищев воюет под тремя одеялами! Он же у Бутурлиных за столом сидит!

Пласт второй. Тайна. Его позорная лихорадка была теперь в руках человека, которому он сам дал право себя ненавидеть. Хотя изначально он жутко хотел скрыть тот факт, что валяется дома больной.

– Да и что он умеет! – это он уже бросил матери, со злым отчаянием. – Вы кого привезли? Пропойцу московского! Весь Петербург знает, чем он свой лекарский диплом добыл! Да он у Бутурлиных собак, поди, лечит! Не людей же!