Второй шанс для Лекаря. Тетралогия (СИ) - Молотов Виктор - Страница 37

— Я знаю вашу тайну, Михайло Алексеевич.

Она знает мою тайну.

Эти слова Анастасии будто окатили меня ледяной водой. Ну что тут можно сказать? Вот оно. Доигрался.

Тайна. Какая такая тайна? Та, что человек, которого все они зовут Михайлой, давно мёртв, а в его теле поселился чужак из другого века? Или, может, что голова моя набита знаниями, до которых этому миру ещё расти и расти?

Я лихорадочно перебирал в уме, чем мог себя выдать, и не находил ответа. А барышня стояла напротив, скрестив руки на груди, и глядела на меня с видом победительницы.

Спокойно. Без паники. Если бы она и впрямь меня раскусила, не улыбалась бы так задорно. Кликнула бы батюшку да попа со святой водой.

— И что же за тайна? — спросил я как можно беспечнее.

— У вас изо рта пахнет свежестью. Всегда! — Настя торжествующе вскинула подбородок. — Я приметила это ещё на маменькиных именинах, да всё не верила себе. У нас в доме ни у кого так не бывает. У батюшки изо рта табачищем несёт, у Серёжи тем же, маменька гвоздику жуёт, чтоб дух отбить, да только мало в том проку. А от вас будто мятой веет. Я и так гадала, и эдак, а нынче подкараулила вас у рукомойника и всё-всё подсмотрела!

Я едва не расхохотался от облегчения. Вот она, моя страшная тайна, от которой я только что похолодел. Всего-навсего чистые зубы.

— Подкараулила, значит, — усмехнулся я. — И что же вы подсмотрели, сыщица?

— Что вы зубы трёте! Всякое утро и всякий вечер тряпицей с порошком да веточкой размочаленной шоркаете, до того усердно, будто молитву творите. Я и не видала, чтоб этак за зубами ходили. У нас в доме раз в седмицу вспомнят, и то ладно. Оттого, видать, у вас изо рта и свежо.

Я качнул головой. Смышлёная барышня, ничего не скажешь.

В моём двадцать первом веке за зубами следили все. Дважды в день зубы чистили, щёткой, пастой или тем же порошком. И дело это казалось таким же простым, как умыться утром.

А тут о зубах не пеклись вовсе. Чистили разве что знатные щёголи, да и те через раз. Оттого к тридцати годам люди половины зубов недосчитывались, а изо рта у них несло так, что в тесной карете сидеть рядом было сущей мукой. Я же с первых дней в этом теле взялся за свой рот. Уж больно претила мне мысль, что зубы прежнего Михайлы сгниют, а с ними и все мои замыслы.

— Так оно и есть, — не стал я отпираться. — Толчёный мел да размочаленная ивовая веточка. Тру зубы поутру и на ночь, оттого и свежо. Невелика хитрость.

— Так просто? — Настя даже подалась вперёд, и глаза её загорелись. — А меня научите? Я тоже хочу, чтоб изо рта свежестью веяло, а не как у Серёжи!

— Отчего ж не научить. Только уговор: маменьке с батюшкой пока что ни слова, не то засмеют. Пусть это останется промеж нас.

Глаза барышни вспыхнули ещё ярче. Сдаётся мне, фраза «промеж нас» обрадовала её куда больше самой затеи.

В тот же вечер, по дороге из больницы, завернул я в галантерейный ряд. Среди бритв, гребней да помадных банок сыскалось и то, что я искал. Зубные щётки. Костяные на вид и подороже оказались роговые, с гладкой ручкой и плотным конским волосом, заложенным в прорези и прихваченным сзади роговой пластинкой. Работа добротная, прочная. Тут же лежал и белый мел тонкого помола, тот самый, господский, не чета солдатскому серому. Я выбрал несколько щёток, по числу едоков в доме, и взял мела про запас.

Чудно вышло. Я-то всю неделю морочился с тряпицей да ивовым прутиком, мысленно сетуя на дикий век, а добрая щётка всё это время лежала за пятак в двух кварталах от дома. Просто искать её надо было не в скобяной лавке, а среди господских мелочей. Хороша наука: прежде чем чинить мир, оглядись толком, что в нём уже есть.

Поутру я показал Анастасии, как ею пользоваться, и щётки пошли по рукам. Каждому своя, не на один рот. Чужой щёткой чистить нельзя, так проще всего перенести друг другу заразу.

А дальше случилось то, чего я никак не ждал. За какие-то два дня весь дом будто помешался на чистке зубов.

Потому что как бы мне не хотелось, тайны из этого не получилось, даже на день.

Первой загорелась Настя, за ней потянулись мальчишки, которые увидели и рассказали «тайну» всем остальным за каких-то пару часов. Для Мити с Николенькой это вышло новой забавой, и они едва не подрались, кому первому шоркать щёткой. Гришка, поглядев на господскую затею, выстругал и себе такую же. Даже Сергей Петрович, поначалу фыркавший, что это бабья блажь, через день украдкой попросил у меня вторую.

— Дёсны вон кровить перестали, — пробурчал он, отводя глаза. — И поутру во рту не как у кота после мышей. Только не сболтните никому, что я этим балуюсь.

А пуще всех меня удивила Дарья Гавриловна. Строгая баронесса, что давеча звала чистку зубов господской дурью, на третий день прислала Гришку за щёткой и для себя. А позже и сама высказалась:

— Раз уж от свечей ваших, голубчик, толк вышел, так, может, и от этой блажи будет! Только мел переводить попусту не дам. Самолично отмерять стану.

Я лишь посмеивался. Подумать только! За пару дней привычка чистить зубы поутру и на ночь прижилась в отдельно взятом дворянском доме. Щётка-то здесь не диковина, в любой галантерейной лавке за пятак лежит. Дивно иное, что целое сословие до неё руки не доводило. Глядишь, теперь и зубы у Бутурлиных доживут до старости в целости. С этого, может статься, и начнётся моя тихая война за здоровье в этом немытом веке! Хотя… Это такая мелочь! Впереди ещё большая война за здоровье. И я её не проиграю!

Назавтра в больнице меня поймал Никитин, ещё растрёпаннее обыкновенного.

— Михайло Алексеич, вас главный врач к себе требует! — выпалил он, отдуваясь. — Сам Робек! Ступайте скорее, он ждать не любит.

Сердце моё забилось чаще. Вот и настал момент. Сам Михаил Михайлович Робек, о котором я столько слышал.

Шагая по коридору, я перебирал в памяти всё, что знал об этом человеке. А знал я немало, ведь имя Робека всплывало ещё в моём веке, в старых хрониках русской медицины.

Он меня воистину восхищал!

Девять лет среди льдов и тундры, среди народов, что и лекаря-то живьём прежде не видывали. Он лечил и резал в той ледяной пустыне, латал обмороженных, а после заслонил собою Камчатку от оспы, что выкашивала там целые стойбища, и спас многие сотни жизней. И вот теперь от его слова зависело: быть мне штатным лекарем или прозябать в сверхштатных.

Кабинет главного лекаря оказался тесным и заваленным книгами да бумагами. За столом сидел сухощавый старик с длинным лицом и седыми, коротко стриженными волосами. Глаза у него были блёклые, северные, и глядели на меня с таким спокойным вниманием, что аж невольно захотелось вытянуться по струнке.

— Салтыков, — проговорил он негромко, без вопроса. Выговор выдавал чужестранца, но по-русски Робек говорил чисто. — Садитесь. Наслышан о вас.

Я опустился на табурет. Робек разглядывал меня молча, будто прикидывал что-то про себя.

— Мейер мне про ваше пари рассказал, — начал он. — Малокровный, которого вы печёнкой да бульоном с того света вытащили. Любопытно. Иные мои лекари за этакое леченье вас на смех подняли бы. Кашка вместо ланцета! — старик чуть усмехнулся. — Да только я на своём веку всякого навидался. Я и сам, когда от оспы прививал, слыхал от учёных мужей, что это шарлатанство и грех. А прививка возьми да спаси тех, кого эти мужи уже хоронить собирались. Так что над новым я смеяться не спешу. Покажите мне дело, и довольно с меня.

Вот как в итоге вышло! Главный лекарь, выходит, не из тех, кто мог бы меня обвинить. И это меняло очень многое.

— Я мог бы хоть нынче замолвить за вас слово в совете, — продолжал Робек. — Сверхштатный, что не боится думать своей головой, мне в больнице нужен. Да только слово главного лекаря дорогого стоит, и зря я им не бросаюсь. Прежде хочу убедиться, что вы настоящий лекарь, а не просто удачливый человек. Есть у меня для вас один больной.

— Что за больной? — поинтересовался я.