Второй шанс для Лекаря. Тетралогия (СИ) - Молотов Виктор - Страница 23

— Чего? — Аркашка поперхнулся. — Да я… да когда это…

— А кто уронил? — я смотрел на него в упор и говорил так, будто прекрасно помнил все эти события. — Кто кричал, что весь Демут перепьёт? Запамятовал? Бывает. После такого вечера и имя собственное забудешь.

На самом деле я не помнил ровным счётом ничего. Но знал, как ведут себя подобные люди. Такие, как Аркашка, всегда у стола — в гуще событий, всегда при чужом веселье, всегда там, где бьют посуду. Трактирный слуга знал это не хуже моего, потому что видел Аркадия тут каждый божий вечер.

Крепкий слуга перевёл взгляд с меня на Аркашку и обратно. И во взгляде этом я прочёл, что мой расчёт верен. Ему всё равно, с кого взять, лишь бы долг вернули. А трезвеющий на глазах Аркашка был куда удобнее меня. Он ничего не отрицал и уже было начал отступать к двери.

— А ведь и правда, — протянул слуга, поворачиваясь к Аркашке. — Сидел ты с ним, Аркадий Венедиктыч. И посуду бил, было дело, я тебя помню!

— Да вы что, сговорились⁈ — взвыл Аркашка.

Я не стал дожидаться развязки. За спиной поднялся крик, слуга напирал, Аркашка отбивался, завсегдатаи гоготали, и потеха, которую они ждали от меня, обернулась в иную сторону. Я же спокойно шёл дальше вдоль столов. С одной проблемой разобрались, но я всё ещё не решил главное дело.

Прохора Кондратьича я нашёл в дальнем углу.

Узнал я его быстро. Процентщик хорошо его описал, так что приметы живо выдали мою цель.

Он сидел в одиночестве, сгорбившись. И по этой позе я уже смог многое понять. Он держался за левый бок и верх живота. Видимо, так ему было проще переживать боль.

Вынужденная поза — очень важный симптом. Лицо, как и говорил процентщик, желтоватое, под глазами тёмные круги. Перед ним стояла недопитая рюмка. Вот только празднество его отнюдь не веселило.

Судя по всему, пить он не хочет, но выхода не видит. Считает, что это заглушит боль.

Я подсел напротив. Прохор поднял на меня мутный, недоверчивый взгляд.

— Чего надо? — буркнул он.

— Прохор Кондратьич? — начал я. — Не пугайтесь. Я — лекарь. Скопин, сосед ваш, обмолвился, что вы с животом мучаетесь не первый день. Вот зашёл взглянуть.

При слове «лекарь» он отшатнулся. Странная реакция. Так перепугался, будто я его на дуэль вызвать решил.

— Лекарь, — хмыкнул он с горечью. — Ступай себе, лекарь. Знаю я вашего брата. Денег возьмёте, кровь пустите, клистир поставите, а после помру я у вас под руками. Вон вином лечусь, оно дешевле и вернее!

— Вижу, что вином лечитесь, — кивнул я. — Но делаете себе только хуже, Прохор Кондратьич. Оно вас в гроб и сводит, а боль лишь притупляет на час-другой. Где у вас болит? Тут? — я показал на себе, под левым ребром. В приметы я не верю, а касаться напряжённого пациента пока что не стоит. — Опоясывает, будто обручем стянуло? А потом в спину отдаёт, верно? Ах да… Дайте отгадаю: хуже всего после жирного да спиртного становится. Всё перечислил или что-то упустил?

Прохор уставился на меня уже иначе. Даже испуг какой-то в его глазах промелькнул. Видимо, подумал старик, что я мысли его читаю.

— Откуда знаешь? — выдавил он.

— Работа моя такая, знать.

Пока Прохор соображал, я продолжал анализировать ситуацию. В целом, причина его недуга мне ясна.

Нутро у него горит уже давно. И в первую очередь — из-за вина. В моё время ему бы поставили диагноз: «хронический панкреатит в стадии обострения».

Я мысленно усмехнулся своему же заключению. Помню, часто между собой хирурги спорили, есть ли такая болезнь на самом деле. Так уж у нас повелось, что терапевты считали, будто хронический панкреатит существует, а многие хирурги махали на это рукой.

Но я в этих спорах всегда держался посерёдке. Какая разница, как обзывать болезнь? Главное — её лечить!

Здешняя медицина про поджелудочную железу не знала почти ничего, и лезть туда ножом тут не стал бы никто даже в страшном сне. Да и не нужен тут нож. Тут нужно другое, и это другое Прохору дастся тяжелее любой операции.

Но высказывать ему правду я пока что не стану. Не время.

— Нынче мучить вас больше не стану. Вы хмельны, толку от разговора мало, — я поднялся. — Завтра приду к вам домой, на трезвую голову. Осмотрю как должно и распишу всё толком. А нынче ступайте спать и больше не пейте. Как за лечение ваше возьмусь, боль станет легче.

Он что-то проворчал, но мне всё же показалось, что в его взгляде мелькнула надежда. Прохор ещё не понимал, откуда я свалился на его голову и почему не требую деньги, но совет мой всё же запомнил.

А большего мне нынче и не требуется. Пациент теперь мой, а заняться им всерьёз я и завтра успею.

Вышел из Демута в ночную сырость и впервые за вечер вдохнул полной грудью. Позади осталась зала, где сгинул прежний Михайло. Я прошёл её насквозь и вышел с другой стороны другим человеком, не заплатив ни чужого долга, ни данью старым приятелям. Место, которого я опасался всю неделю, оказалось мне по зубам.

На следующий день, проведав поутру своих пациентов, я отпросился из больницы на час пораньше и пошёл к Прохору Кондратьичу.

Жил он там, где и сказал Скопин — во дворе через стену от процентщика, в комнатёнке на третьем жилье, под самой крышей. Открыл мне сам Прохор, трезвый, бледный и оттого ещё более жёлтый, чем накануне.

— А, лекарь, — проговорил он без радости, но и без вчерашней враждебности. — Пришёл всё-таки.

— Пришёл. Раздевайтесь до пояса, ложитесь. Гляну вас как следует.

Он покряхтел, но повиновался. Я согрел ладони дыханием, чтоб не пугать больного холодом, и принялся щупать живот.

Под пальцами всё подтвердилось. Верх живота, под ложечкой и левее, был напряжён и отзывался болью, стоило надавить чуть глубже. Прохор шипел и дёргался. Край печени выступал из-под ребра, но корень беды сидел глубже и левее, там, где пряталась та самая железа, о которой здешние лекари и слыхом не слыхивали. Картина складывалась ровно та, что я набросал ещё в трактире. Застарелое воспаление нутра, годами разжигаемое вином и теперь полыхнувшее в полную силу.

Лечить тут было нечем в том смысле, в каком лечат рану. Снадобья мои тут бессильны, нож и подавно. Помочь могло одно — отнять у болезни топливо.

— Вино придётся бросить, Прохор Кондратьич, — сказал я, выпрямляясь и накрывая его. — Совсем, до капли. Покуда пьёте, нутро у вас горит и будет жечь сильнее год от году, пока не сожжёт. Тут вся беда от рюмки, а от меня с лекарствами проку не ждите.

Он засопел, но спорить со мной не стал. Видать, ночные боли убедили его вернее всяких слов.

— А есть-то чего? — буркнул он.

— Первые дни поголодайте. Тёплая вода да жидкая кашица на воде, без масла. Дайте нутру покой. Как боль отпустит, прибавляйте понемногу хлеб, кашу, овощи варёные. Жирного, жареного, солёного не трогать. И хмельного ни глотка, ни пива, ни наливки, ничего, — я расписал ему это на бумаге по дням, чтоб не забыл. — Боль начнёт спадать уже через день-другой. Сами почуете, и это вас крепче моих слов держать будет.

Прохор взял бумагу, повертел.

— А денег сколько возьмёшь?

— После сочтёмся, как на ноги встанете.

Платы с него я нынче брать не собирался. Проку мне с этого нет. Пользу из этой ситуации получить нужно другую. Подниму Прохора на ноги и, буду надеяться, мне за то выйдет послабление по шпаге. Доброе дело и выгода идут рука об руку. Лучше и не придумаешь!

Но так уж повелось — стоит мне решить одну проблему, как возникает новая. Поэтому тем же вечером за ужином у Бутурлиных зашёл разговор, который меня касался напрямую.

— В воскресенье едем к Загряжским, — объявил Пётр Кузьмич, отодвигая опустевшую тарелку. — Семён Андреич зовёт на вечер. Будут свои, без церемоний. Карты, музыка, ужин. Дарья Гавриловна, вам бы обновить гардероб к выезду. В прошлый раз вы всё охали, что платье не к лицу.

— Уж скажете не к лицу! — отозвалась Дарья Гавриловна, но видно было, что довольна.

До сих пор не могу привыкнуть к тому, как они друг к другу обращаются. Как я понял, во многих дворянских семьях супруги переходят на «ты» только наедине друг с другом. Поначалу я полагал, что по имени-отчеству они обращаются исключительно из-за моего присутствия, но на деле такая манера используется ещё при слугах и детях.