Второй шанс для Лекаря. Тетралогия (СИ) - Молотов Виктор - Страница 21

А новая жизнь, кажется, набирает обороты!

Утро я начал с Авдеева, как и обещал ему накануне.

Ночь он пережил спокойнее прежних. Мне доложил об этом дежурный подлекарь, и, войдя в палату, я обнаружил больного сидящим. Впервые увидел его не лежащим пластом, а привалившимся к стене. И это уже была маленькая победа.

— Ну что, голубчик, дышится? — спросил я, разворачивая свою бумажную трубку.

— Дышится, ваше благородие, — отозвался он окрепшим голосом. — Всю ночь, верите ли, отхаркивал. Утром ещё больше полегчало. Думал, помру давеча, а нынче вон… Даже живот кашей набить захотелось!

— Каша — это славно. Кашу болезнь не любит, — я приставил трубку к его груди. — Дыши.

На этот раз убедился, что за мной никто не подглядывал. Хватит мне и вчерашнего спора со Штоссом.

— Ты вот что запомни, — сказал я Авдееву напоследок. — Как меня рядом нет, а отхаркнуть надо, ложись сам этим боком кверху и дыши, как я учил. Понял?

— Понял, ваше благородие. Боком кверху и дышать, — он с облегчением выдохнул. — Спаси вас бог, Михаил Алексеевич. Вы ведь меня с того света вытаскиваете. Другие-то приходили, банки ставили, а толку — чуть. А вы вон чего удумали!

— Удумал-удумал, — согласился я. — Лежи, поправляйся.

С другими пациентами пока не стану спешить. Вводить новшества из моего прошлого опыта нужно постепенно. Остаток рабочего дня имеет смысл провести в соответствии с местными законами.

Лишний раз лучше не выделяться.

Ближе к вечеру, отработав в больнице, я отыскал Большую Мещанскую.

Лавку процентщика обнаружить удалось не сразу. Она скрывалась в полуподвале, путь к которому лежал по выбитым ступеням. Над дверью висела вывеска с тремя шарами, какие в моё время рисовали на ломбардах. Выходит, традиция эта имеет очень глубокие корни.

Я толкнул дверь, и где-то надо мной зазвенел колокольчик.

Оказавшись в обители процентщика, я и сам закашлялся, не хуже Авдеева. Пыль, запах старья, да и хлама в его подвале немало. Воздух тут такой, что без боли в дыхательных путях и не продохнёшь.

Сюда люди несли всё что могли. Последние вещи, лишь бы выбить себе хоть какие-нибудь средства.

За прилавком под лампадкой сидел человек неопределённых лет. Сухой, с длинными пальцами и внимательными глазами, которые ощупали меня ещё до того, как я успел с ним поздороваться. Сразу понял, что имею дело с профессионалом. Он оценивает людей так же быстро, как я осматриваю пациентов.

Наверняка уже прикинул, сколько стоит моя одежда и обувь. Возможно, даже предположил мой доход.

Имя его я знал заранее: оно стояло на закладной, что я нашёл в шкатулке. Силантий Поликарпович Скопин. Память услужливо подсказала и лицо, и фамилию.

— Чем послужу? — без каких-либо эмоций поинтересовался он.

— Салтыков моя фамилия, — представился я. — У вас заложена вещь, шпага с вензелем. Хочу узнать, как с ней обстоят дела?

Пальцы его на мгновение замерли над раскрытой книгой, и я понял, что фамилия моя ему хорошо известна. И не с лучшей стороны.

Я всё же рассчитывал, что процентщик уже забыл имя Михайлы. Всё-таки людей через него проходит много. Но, к сожалению, на память мужчина не жаловался.

— Помню я вас, помню, — проговорил он, не поднимая глаз. — Как не помнить! Только странное дело выходит, сударь… А вы не братом ли Михаилу Алексеевичу приходитесь?

Это ещё что за вопрос? К чему он клонит? Интересно получается… Может, мой предшественник под чужим именем здесь записался? Под именем брата.

Надо аккуратно прощупать эту тему. Главное, не наговорить лишнего.

— Нет, я и есть Михаил Алексеевич. А к чему этот вопрос? — сказал я.

— Да дело в том, что закладывал у меня шпагу господин Салтыков, и стоял он вот тут, где вы нынче стоите. А на вас вроде то же лицо, да человек вы будто другой.

Ничего себе! Цепкий старик. Вероятно, в говоре или в мимике что-то изменилось, когда я оказался в этом теле. И он даже это заметил.

— Человек тот же, Силантий Поликарпович, — улыбнулся я. Решил перевести разговор в шутку. — Образумился только. Со всеми бывает.

— Бывает, — согласился Скопин и, наконец, поднял на меня глаза. — С образумившимися мне работать сподручнее. Они долги платят. Так что вам угодно знать?

— Всё. Цела ли шпага? Сколько за неё нынче платить следует? И докуда срок?

Он послюнявил палец, перелистнул книгу, повёл пальцем по строке.

— Шпага в целости, лежит у меня в сундуке, не извольте сомневаться. Я вещь берегу, на ней моё доброе имя. Двести рублей вы под неё взяли, к Рождеству Богородицы выкуп двести сорок. Не выкупите в срок — шпага моя, и тогда уж не взыщите, пойдёт в продажу. На такой клинок, с вензелем, покупщик сыщется быстро.

Цифра не изменилась, но легче от этого не стало. Двести сорок рублей по-прежнему высились передо мной стеной, а пять заработанных лечением купца никак не могли изменить ситуацию.

— Дорого же вы за свою память берёте, — заметил я, кивнув на книгу закладов. — Сорок рублей росту за три месяца. В банке бы дешевле обошлось.

— В банк, сударь, с дворянской шпагой без расспросов не сунешься, — спокойно возразил процентщик. — Там бумаги, поручительства, проволочки. А ко мне пришёл, вещь оставил, деньги взял — и через час уже у Демута гуляешь. За скорость и платят. В самом деле, к чему эти расспросы? Вы ведь даже не торговались в тот день. Вам, как мне показалось, деньги тем же вечером нужны были. Прямо-таки горели!

Он глянул на меня с хитрецой. Будто понимал, что я ни черта не помню. И это даже к лучшему. Не исключено, что предшественник был пьян. А следовательно, Скопин не удивится, если я задам ему пару странных вопросов.

— Горели, было такое, — кивнул я. — А на что они мне были нужны, я вам случайно не сказывал?

— А мне без надобности на что. Моё дело вещь принять да деньги отсчитать, — Силантий Поликарпович прикрыл книгу. — Хотя коли по совести говорить, жаль мне было клинок брать. Хорошая работа, старая. Видно, что не в лавке куплен. По роду шёл клинок, от отца к сыну. Такие вещи последними закладывают, когда уж совсем припрёт. Я по закладу человека насквозь вижу, сударь, лучше всякого попа на исповеди. Кто кольцо несёт, тот ещё выплывет. А кто дедовскую шпагу… Уж простите, но такой человек явно тонет.

И в этом он прав. Прежний Михайло тонул, это верно. Заложил последнее. Родовую честь в железе. А затем пошёл ко дну, увлекая за собой и доброе имя отца, и покой Бутурлиных, и едва ли не жизнь Сергея. А вытаскивать всё это со дна выпало мне.

— Тонул, — согласился я. — Да выплыл. Я же говорю, образумился.

— Дай то бог, — равнодушно отозвался процентщик, которому до моего душеспасения, очевидно, не было никакого дела. — Так к чему вы ведёте, господин Салтыков? Выкуп принесите в срок — вот и весь сказ.

— Придержите её, — попросил я. — Не выставляйте раньше срока. Я обязательно выкуплю.

— Все так говорят, сударь, — процентщик усмехнулся. — Все до единого приходят и просят придержать, — он склонил голову набок. — Но сделаю, как просите. Придержу до срока. А дальше не обессудьте.

— Большего и не прошу, — кивнул я.

И тут Скопин поморщился. Чуть свёл брови, прижал два пальца к виску и покосился на лампадку так, будто свет её резал глаза. Движение мелкое, мимолётное, но я его поймал. Поймал и прочёл, по привычке, прежде чем успел подумать.

Не болезнь. Так морщатся не от хвори, а от тупой, давящей боли, какая копится за бессонную ночь. Духота подвала, чад от лампадки, недосып. Голова у старика трещала, и трещала не первый день.

— Голова болит? — прямо спросил я. Не из участия, скорее из того рабочего любопытства, от которого за тридцать лет так и не избавился. Вижу симптом — и сразу тяну за него.

— А вам что за дело? — буркнул Скопин, но висок тереть не перестал. — Болит, не болит. Не спится мне, сударь, вот и вся хворь. Третью ночь толком глаз не смыкаю.

— Отчего так?

— Оттого, что сосед мой по двору воет, прости господи, — старик в сердцах захлопнул чернильницу. — Чиновник отставной, Прохор Кондратьич. Брюхом мается, да так, что ночами стонет на весь двор, спать никому не даёт. Я уж и стучал ему в стену, и бранился, всё без толку. Лекаря бы позвал, так нет, упёрся. Лекарей, вишь, пуще болезни боится, говорит, последнее выкачают да в гроб уложат.