Второй шанс для Лекаря. Тетралогия (СИ) - Молотов Виктор - Страница 13

— Салтыков, — повторил он. — Наслышан-с.

— Тот самый, — подтвердил я ровно. — Поэтому присылайте ко мне тех, от кого другие отказались. Терять им нечего, а с выздоровевшего я и спрошу.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом хмыкнул и вернулся к весам.

— Запомню, господин лекарь. Но обещать ничего не обещаю.

Большего мне и не требовалось. Начало положено. А репутация, которая бежит впереди меня… Что с ней делать? Да пусть бежит. Я обгоню её делом!

В доме Бутурлиных шла война.

Ещё от ворот я услышал во дворе боевые кличи, а войдя, застал сражение в самом разгаре. Митя Бутурлин с ореховым прутом наперевес теснил младшего брата к поленнице и требовал немедленной капитуляции.

— Сдавайся, Бонапарт! — гремел он. — Сдавайся, не то заколю!

— Сам ты Бонапарт! — пищал из-за поленницы младший и отмахивался своим прутом. — Чур, я нынче русский! Ты вчера французом не был!

Война с французом, стало быть, добралась и до этого двора. Я мысленно глянул в календарь, который помнил из учебников, и предпочёл захлопнуть его обратно. До Аустерлица оставалось три с небольшим месяца, и об этом в империи пока не знал никто, кроме меня.

Но повлиять на его исход я никак не могу. Не сейчас. Возможно, в будущем, когда влияние моё возрастёт, я найду какой-нибудь способ влиять не только на медицину, но и на историю империи. Однако пока что об этом даже думать не стоит. Моё появление в этом мире никак не повлияло на предстоящее Аустерлицкое сражение.

А что будет потом… Посмотрим.

«Бутурлинское» сражение тем временем кончилось так, как кончается половина мальчишеских войн. Митя взмахнул прутом, не удержал, проехался ладонью по поленнице и взвыл уже по-настоящему. Анастасия, сидевшая с вышиванием на крыльце, охнула и кинулась к нему.

— Покажи! Ну покажи же, не вертись! — попросила она.

— Не тронь! — Митя прятал руку за спину и отступал. — Ты иголкой будешь ковырять!

— А чем же ещё, глупый? — вздохнула она.

— Дозвольте мне, — сказал я.

Оба замерли и обернулись. Настя напряглась и отступила на шаг, Митя смотрел на меня с сомнением, прижимая руку к груди. Заноза в его глазах явно была меньшим злом, чем игла в руках сестры, но большим, чем неизвестность в моём лице.

— Болеть будет? — спросил он деловито.

— Будет, — честно сказал я. — Один раз и недолго. Зато потом расскажешь всем, что тебе делал операцию лекарь Мариинской больницы. Из мальчишек на этой улице таким никто не похвастает.

Аргумент перевесил. Митю усадили на ступеньку крыльца, к свету. Заноза сидела в основании ладони. Тёмная, вошла косо и неглубоко. В моей прошлой жизни я оперировал аневризмы, в этой начал с вывиха и занозы. Карьера движется стремительно.

— Анастасия Петровна, вы будете мне помогать, — распорядился я. — Несите иглу и свечу.

— Свечу зачем? — удивилась она.

— Иглу прокалить. Грязь огня боится, а нагноения нам с Дмитрием не надобно.

Настя исчезла и вернулась с целым лазаретом, иглой, свечой и чистой тряпицей. Я прокалил остриё над огоньком, остудил и взял Митину ладонь.

— Смотри на брата, — велел я. — И рассказывай, как ты его нынче в плен брал. С радостью послушаю.

— Так он же не сдавался! Я его к поленнице прижал, а он, нечестный, прутом по ногам…

Пока Митя излагал ход прошедшей войны, я поддел занозу и вытащил её одним движением. Старый приём, на котором держится половина детской хирургии, работал исправно и в девятнадцатом веке. Митя осёкся на полуслове, уставился на ладонь, потом на занозу в моих пальцах.

— Уже? — разочарованно спросил он. Похоже, он уже приготовился торжественно страдать. Но не вышло.

— Уже. Промыть водой и до вечера не ковырять. Всё, операция закончена, больной выживет, — заключил я.

Младший смотрел на брата с восхищением и завистью, и я уже предвидел, что к завтрашнему дню заноза в пересказе вырастет до сабельной раны.

— А правда, что у вас в больнице человеку зуб вырвали? — Настя присела рядом, и любопытство в ней наконец победило смущение. — Гриша сказывал, вы теперь в самой Мариинской служите.

Всё-таки быстро же здесь распространяются слухи. Я не ошибся, дворня работает исправно. Уже и про зуб знают, и про моё трудоустройство. Хотя чему я удивляюсь? Тут и такие новости в ходу.

Я рассказал им про Фрола, про его щипцы и про торжественный подсчёт зубов. «Сорок третий с Пасхи». Митя хохотал в голос, младший пищал и требовал показать, как именно дёргают, Настя смеялась в ладонь и тут же делала строгое лицо, вспоминая, что она взрослая барышня.

Я поймал себя на странном чувстве. За весь этот длинный день ещё ни разу не дышал так спокойно, как сейчас. Хоть дом этот не мой и к семье этой я не имею никакого отношения, но пока что мне здесь хорошо.

— Анастасия Петровна, — сказал я, поднимаясь. — Раз уж я нынче при должности, дам и вам совет: вышивать в сумерках при одной свече бросьте. Глаза дороже узора.

— Маменька говорит, свечи беречь надо, — улыбнулась она.

— Свеча дешевле очков, — парировал я. — А вы передайте маменьке, что лекарь прописал. Против предписания и маменька не пойдёт.

Я покинул крыльцо и направился к себе. Наверху, в комнате, меня дожидалось последнее дело этого дня. Бумаги предшественника, до которых за неделю так и не дошли руки. Пора было выяснить, что Михайло Салтыков оставил мне в наследство, кроме долгов и вражды со Штоссом.

Поставил свечу поближе к себе и выложил на стол всё бумажное наследство.

Оно умещалось в одной шкатулке тёмного дерева. Сверху лежали счета, и их я перебрал первыми. Портной, сапожник, трактир, ещё трактир, погребок на Морской… Суммы по отдельности были терпимые. Вместе же характеризовали предшественника как человека, который жил завтрашним днём. В долг.

Хотя такая манера свойственна многим дворянам этой эпохи. Отличие лишь в том, что у предшественника не было ни рубля, чтобы вернуть этот долг.

Под счетами сыскался аттестат. Плотный лист с печатью Московского университета, латынь вперемешку с русским, и в середине имя.

«Михайло Салтыков курс наук медицинских окончил и звания лекаря удостоен».

Я подержал лист на свету. Вот, собственно, и весь мой капитал в этом мире. Диплом нейрохирурга и тридцать лет стажа остались там, откуда выписок не выдают. Здесь меня кормит одна гербовая бумага трёхлетней давности. Зато подлинная!

А вот подорожной в шкатулке не нашлось, сколько я ни перетряхивал бумаги. Бутурлин, выходит, не преувеличивал.

Подорожная в этом веке вещь простая, но очень важная. Это бумага на проезд, в которой прописано, кто ты, куда следуешь и по какой надобности. На каждой почтовой станции её предъявляют смотрителю, и человек может находиться в дороге, только пока существует его бумага.

Потерял её, и для первого же смотрителя ты становишься бродягой неизвестного звания, будь ты хоть трижды дворянин Салтыков. Пока я сижу в Петербурге, беда невелика. Но случись мне выехать, хоть к больному в пригород, или в Москву к семье — всё. Я — никто. А просить новую означает подать прошение в канцелярию, где на имя Михайлы Салтыкова уже заведена своя память, с приводом в съезжий дом. Поднимут дело, начнут разбирать, и разбирательство это мне сейчас нужно меньше всего.

Я решил пока что отложить эту мысль. Вместо этого взялся за письма.

Интерес представляло только одно. И, стоило мне в него заглянуть, как память предшественника, всю неделю молчавшая, вдруг поддалась мне. Наконец-то мне удалось вспомнить хоть что-то.

Теперь я знаю, кем написаны эти письма.

Отец. Алексей Петрович Салтыков. Смолоду тянул армейскую лямку, там и сошёлся с поручиком Бутурлиным, потом вышел в отставку и осел в Москве, по статской части. Дом в Замоскворечье. Двое старших сыновей при делах, один по военной линии, второй в коллегии, оба женаты, оба в хороших отношениях с отцом. Сестра Варенька, выданная за хорошего человека.

И младший… Михайло, на которого надежд не возлагали уже давно.