Второй шанс для Лекаря. Тетралогия (СИ) - Молотов Виктор - Страница 114

Я стоял, и во мне медленно поднималось чувство, какого не знал в этом веке ни разу. Про петербургские наводнения читал в книгах и видел на старых картинках. В моём времени город давно заперли от моря глухой дамбой, и большая вода на моей памяти не приходила ни разу. Пожары я видывал, холеру учил по книгам, войну знал по рассказам.

Наводнения я не видел никогда в жизни. В моей памяти оно осталось строчкой в учебнике да старинной гравюрой, где вода несёт по площади карету. Красиво и не страшно, потому что было это давно и не со мной.

А тут была не гравюра. Тут стыла под ветром живая чёрная река, и стоял живой перепуганный народ, и била настоящая пушка, от которой закладывало уши. И выходило, что из всех людей, что жались этой ночью на набережной, я, столько повидавший и столько знающий наперёд, был единственным, кто не знал, что сейчас будет.

Пушка ударила в третий раз.

Пушки я не дослушал. Третий выстрел ещё катился над водой, когда я повернул от реки и почти бегом пошёл к дому, потому что в такую ночь моё место было под крышей, при своих, а не на пустой набережной.

Тут лучше собой не рисковать.

Про эти пушки я знал ещё из прошлой жизни. Много лет я прожил в этом городе и читал о нём всё, что попадалось между дежурствами. Историю Санкт‑Петербурга я знал, но прожить её мне доводится только сейчас.

После страшного потопа семьдесят седьмого года государыня Екатерина завела на такой случай строгую инструкцию. Едва вода выходит из берегов, крепость начинает палить, и по числу выстрелов да по промежуткам между ними обыватель судит, насколько худо дело. Днём в упреждение вывешивают красные флаги на фонарях, а ночью жгут огни на соборах.

Я оглянулся на ходу. Высоко над чёрными крышами, там, где угадывалась колокольня, в самом деле теплились огни. В моём веке о большой воде упреждали бы сирены да рассылка на всякий телефон в городе. Здесь управлялись пушкой и фонарём. И управлялись, судя по не спящим улицам, толково. По дворам, мимо которых я шёл, народ уже таскал добро наверх.

В моём веке каждый школьник знал, что весенние паводки Петербургу не страшны – Ладожское озеро надёжно регулирует сток Невы. Истинным проклятием этого города всегда была осень. Именно в октябре и ноябре балтийские штормы гнали с запада мощную нагонную волну, которая запирала устье реки, как гигантская пробка. Неве просто некуда было деваться, море поворачивало её вспять, и бурая вода за считанные часы затапливала городские низины.

Дом Бутурлиных стоял высоко, на сухом месте, и большой воде до него было не дотянуться.

Моя интуиция и память подсказывали, что Литейная часть – один из самых высоких районов Питера, метра четыре с лишним над уровнем моря. Наводнение тысяча восемьсот пятого года хоть и считалось сильным, до этих высот добраться физически не могло. Вода сейчас заливала Васильевский, Коломну и Гавань, а здесь, на Литейном проспекте, мы оставались на безопасном сухом острове.

Но спать в ту ночь всё равно не лёг никто. Окна в доме дрожали от ураганного ветра так, что казалось, рябиновые гроздья меж рам вот‑вот прижмёт выбитыми стеклами, со двора доносился испуганный шепот слуг, а барон с баронессой, уверен, теперь будут полночи на ногах ждать новостей о том, выдержали ли удар городские мосты и каретные сараи.

Перед этим я застал дом на ногах и при свечах. Дарья Гавриловна в накинутой шали обходила образа и теплила перед ними лампадки, одну за другой, творя молитву тихо и без слов. Настя сидела у тёмного окна, поджав ноги, и глядела, как по улице плыли фонари.

Барон в халате расхаживал по гостиной, заложив руки за спину, и казался тревожным. Но на деле же я знал, что он просто оживлён. Есть такие люди, которым всякие невзгоды нравятся, и события эти украшают им вечера. Вот примерно таким и был Пётр Бутурлин.

– А! Вот и наш лекарь явился. Ну что, Михаил? – он остановился. – Что там вода?

– Поднялась выше урочного. Пушки, думаю, вы слышали. Но, сдаётся мне, к рассвету вода встанет и пойдёт назад. Ветер уже не давит так, как с вечера.

– Твоими бы устами, – барон снова зашагал. – Я эту петербургскую воду знаю. Она коварна. В девяносто первом году, помню, вот так же с вечера пушки били, все спать легли, а к утру Галерная в лодках плавала. Я тогда молод был, при полку, нас подняли людей из воды тягать, – он усмехнулся каким‑то своим воспоминаниям. – Насмотрелся. Как купчиха на крыше собственного дома сидит и перину к груди жмёт, будто перина эта ей теперь дороже жизни.

Каждый час он посылал Гришу на угол, глядеть, не подошла ли вода ближе, и Гришка возвращался, мокрый от шторма и важный от порученного дела, и докладывал, что вода стоит там же.

Я сидел у окна рядом с Настей и глядел на плывущие в темноте огни, и думы мои шли своим руслом. Даже эту ситуацию я оценивал именно с точки зрения лекаря.

Дом Бутурлиных был высок и сух. А город лежал низко, у самой воды.

Я думал о наплавных мостах на барках, что соединяли берега Невы. Как раз по ним я в последнее время много раз перебирался на другие острова.

Эти временные мосты к полноценной зиме и без того разводят и убирают до весны, а нынче их развели заранее, спасая от напора, и теперь половина города оказалась отрезана от другой половины, покуда вода не уймётся. Ни перейти, ни переехать, кроме как на лодке, рискуя головой.

Я вспоминал огромные каменные мосты моего века, перекинутые через ту же Неву раз и навсегда, и думал, что этот город ещё сто лет будет учиться держать свою реку в узде, платя за науку затопленными подвалами да утопленниками. Вспоминал о набережных, которых в моём веке одели в такой гранит и подняли так высоко, что большая вода стала городу почти не страшна. А здесь она всякую осень подступала и становилась опасной.

Думал я и о том, чего в этом доме не знал никто. Нынешняя вода была у этого города далеко не последней и далеко не самой страшной.

Самая страшная впереди. Через девятнадцать лет, в ноябре двадцать четвёртого года, Нева поднимется почти на сажень выше нынешней, вода пойдёт по Невскому, и погибших станут считать сотнями. Про ту беду напишет поэму Пушкин, мальчишка, которому нынче шесть лет от роду и который бегает сейчас где‑то по Москве. Ту большую воду я помнил по учебникам и по музейным отметкам на стенах домов.

А про нынешнюю ночь не помнил ровным счётом ничего. Выходит, история её почти не удержала. Строчка в летописи, футы выше ординара да список залитых улиц.

Но пуще всего думал я о тех, кто жил не высоко и не сухо. О подвалах.

Подвалы бедного люда стояли сырыми и в погожий год. Нынче их зальёт, а завтра, когда вода сойдёт, оттуда вычерпают её вёдрами и станут жить дальше, в стенах, набухших влагой по самый потолок. И топить эти норы станут жарко, наглухо, в три полена сверх нужного, чтобы выгнать сырость, и спать в них будут вповалку, всей семьёй, в тёплом гнилом пару. А через неделю, через две ко мне в Мариинскую потянутся из этих подвалов лихорадки, грудные хвори, ломота в костях и детский кашель.

Вот в чём была подлость этой воды, и я один в спящем доме про неё знал. Бьёт она не тогда, когда идёт по улицам с пушками и лодками. Бьёт после, тихо, исподтишка, по самым бедным, и ни одна пушка об этом ударе не известит.

К рассвету, как я и говорил, вода постояла у своего края, будто раздумывая, и пошла на убыль. Ветер выдохся. Небо на востоке посерело, потом порозовело. Нева отступала к берегам, оставляя на граните бурую кайму да клочья мусора. Наша высокая сторона, не спавшая всю ночь, выдохнула спокойно.

К полудню звонили молебны, благодарили за отвод беды, а с молебнами пошли по домам и первые вести. Вода поднялась на семь футов с лишком выше ординара. Низкие места приняли удар сполна. Васильевский остров, Коломну, Гавань залило, по иным улицам там ходили на лодках, и подвалы стояли полны воды до самых сводов.