Второй шанс для Лекаря. Тетралогия (СИ) - Молотов Виктор - Страница 109

Он выговорил это по слогам, смакуя. Понимая, что я опоздал на полдня. Что бумага уже шла по инстанциям, и вернуть её было так же невозможно, как вернуть выстрел.

В передней было тесно, и, стоя в этой тесноте, я разглядел то, что не вязалось с лестницей и кислыми щами. На вешалке, поверх старой шинельки…

Я аж мысленно себя осёк. Да что ж такое! Даже в уме продолжаю называть эту одежду шинелью. Это моя личная ошибка. Так называть её неправильно, ведь шинель появится лет через десять.

По привычке связываю я местную одежду с книгами, которые читал. Знаменитая шинель Гоголя появится гораздо позже. Ну а что тут поделать? Не сразу я адаптируюсь ко всем местным понятиям.

Местные именовали эту длинную серую суконную хламиду рединготом, хотя от модного французского фасона там оставалось одно название. Так вот, поверх этой засаленной одежды висело новое дорогое пальто с роскошным бобровым воротником, ещё в складках от лавки. А под вешалкой стоял ящик, и из соломы в нём глядели сургучные головки бутылок. Хм… Да там дюжина, не меньше.

К ящику была приколота карточка. Читать её отсюда я не мог, да и не в карточке было дело.

Лекарское жалованье я знал до копейки. На него не покупают такую одежду. Уж это я давно понял, местные цены начали устаканиваться в моей голове. Постепенно, но всё же начали.

– Хорошо служите, господин Званцев, – сказал я. – Воротник вон какой выслужили.

Я «стрелял» наугад. Хотя прекрасно понимал, что правота на моей стороне. Есть у этого человека иной источник дохода. С него он и получил такую одежду.

Догадка? Нет. Чутьё. И оно редко меня обманывает.

Он проследил за моим взглядом, и на этот раз маска не дрогнула. Он улыбнулся.

– Экий вы приметливый. Оттого с вами и хлопотно.

– Тогда последний вопрос, и я уйду, – я поглядел ему в глаза и сказал теперь без всякой злости, только с усталым недоумением, которое копилось во мне неделю. – Что я вам сделал? Мейера спас? Так дело закрыто, вас пальцем не тронул. Место моё вам не нужно, вы метили выше. Я вас не знаю, вы меня не знаете. Откуда это всё, Званцев? С чего вы вдруг решили меня записать во враги?

И вот тут случилось то, чего я не ждал. Он не съязвил и не поклонился. Наоборот, Званцев бросил на меня долгий взгляд, и сквозь гладкую его любезность вдруг проступило что‑то другое, старое и утомлённое.

– Записал во враги… – повторил он тихо себе. – Господи, да вы ведь и вправду не понимаете, – он усмехнулся, невесело, одним ртом. – Вы, сударь, вообще не понимаете, в чём участвуете. Ступайте домой. Ночь на дворе!

– Так объясните, – настоял я. – Что же вы как трус действуете? Даже не можете признаться в своих мотивах!

– Марфа! – проигнорировав мои слова, воскликнул он. И уже принялся отворачиваться. – Проводи господина лекаря. Доброй ночи, Михаил Алексеевич. Берегите себя. Нынче все хворают. А эта тема закрыта. Беседовать я больше с вами не стану.

Навязываться я не собирался. Хватит с меня. Всё и так ясно.

Дверь за мной закрылась, и я остался на тёмной лестнице, среди запаха щей, с двумя новостями вместо одной.

И первая была скверной. Листы мои ушли, а куда – я не знал.

А вторая не давала мне покоя до самого дома. Званцев вредил мне не от себя. За его усталым «не понимаете» стояло что‑то другое. Создаётся впечатление, что сам он ходил всего лишь работником при чужом деле. Он – не враг. Получается, что выступает в роли инструмента, вредящего мне. Кто‑то платил за бобровый воротник, и этому кому‑то я перешёл дорогу так, что о том не догадывался сам.

Догонять бумагу было поздно. Зато у меня оставался ход, которого от меня не ждали. Законный.

Всё идёт по плану. Эта война мной предсказана.

И я ступил в неё осознанно.

В субботу с утра я сидел в конторке Штосса, и на столе между нами стояли два стакана чая и лежала моя последняя статейка «Об угаре».

Каяться мне было не в чем, и я не каялся. Про цензуру я знал с самого начала, оттого и раздал всего пять листов, и только в своей больнице, среди своих. Повторял это себе в уме, чтобы убедиться, не допустил ли я ошибки.

И нет, не допустил. Это была разведка. Мне требовалось поглядеть, как встретит рукописный лист живой человек, прежде чем городить печатню и прошения. Разведка удалась вполне, только цена её вышла выше сметы. Я ждал, что заворчит начальство или испугается смотритель. А выстрелил свой брат лекарь, и выстрелил в спину, не сходя с места.

Всё это я изложил Штоссу коротко, вместе с вечерним визитом на Гороховую. Он выслушал, не перебив ни разу, допил свой стакан и отставил его ровно на середину блюдца.

– Стало быть, вы пришли спрашивать не «что мне будет», – сказал он. – Вы пришли спрашивать «как сделать по закону». Верно я понял?

– Верно. Вы здесь единственный человек, который читает уставы, как я читаю пульс. Учите, Иван Георгиевич. Как мне издавать мои листки, чтобы ни одна Званцевская бумага их не взяла?

Мне показалось, что Штосса мой вопрос заинтересовал, и сильно. В нём даже проявился какой‑то азарт. Такой же, которым я горю, когда пытаюсь создать прорывные технологии в веке, где им изначально не место. Штосс придвинул к себе чистый лист и заговорил:

– Извольте. Урок первый. Рукописное сочинение, пущенное в народ, есть беззаконие, и защиты ему нет никакой. Что бы в нём ни стояло, хоть «Отче наш». Посему правило первое, и заучите его накрепко: ни одного писаного листа из ваших рук. Никогда. Никому.

– А печатное?

– А вот печатное, сударь, это уже не бумажка. Это книга, хотя бы и в один лист, – он поднял палец. – Печатное прошло цензуру, и на нём стоит дозволение. С печатным всегда связан владелец типографии. Вы являетесь издателем, но владелец отвечает вместе с вами. Печатное, наконец, стоит денег, к деньгам же в этом государстве имеется особое почтение. Донести на писаный лист может всякий Званцев. Донести на дозволенную книжку – значит донести на цензора, который её дозволил. Чувствуете разницу? Никто не любит доносить на начальство.

– Чувствую. Дальше? – спросил я.

Пошёл тот поток информации, которого я так ждал. Штосс доверял мне важные знания.

– Дальше подача, – Штосс начал писать, ровно и быстро. – Не вздумайте подавать от себя. «Лекарь Салтыков поучает народ» есть дерзость, и её зарежут за одну гордыню. Подавать надобно так: «Наставление о предохранении себя от угарной смерти, изданное для общей пользы иждивением такого‑то». Такой‑то должен быть человеком с именем и весом, вы при сём деле только составитель, мелким шрифтом. Гордыне вашей больно?

– Переживёт моя гордыня, – отмахнулся я. – Дело не в ней. Я лишь хочу донести до людей свои идеи.

– Уже недурно. Теперь слушайте главное, это вам подарок от старика, – он отложил перо. – С чего вы начнёте? Какой листок понесёте первым?

– Об угаре. Надобно, чтобы люди знали, как опасно находиться в одном здании с печью, которая источает дым и расходует воздух. И как важно проветривание.

– Об угаре, – повторил Штосс с удовольствием. – А теперь поглядите на свой угар глазами цензора. Каждую зиму полиция считает угоревших и подаёт ведомости наверх, и каждую зиму ей за эти ведомости пеняют. Стало быть, сочинение, которое учит народ не угорать, есть сочинение в видах правительства. Оно полиции в помощь, начальство от этого порадуется. Такое резать цензору боязно. Будет опасаться, как бы самого его не спросили, отчего зарезал полезное! Понимаете, куда я веду? Выбирайте для начала только те листки, где ваша польза совпадает с казённой. Угар. Пожар. Утопший да обмороженный. А поучения, как младенцев поить да чем кровопускание дурно, придержите до тех времён, когда у «Лекарского листка» будет имя и заступники.

Я глядел на него и мысленно раскладывал услышанное. Всё сходилось в простую систему. Век не пускал правду с чёрного хода, зато у парадного она проходила беспрепятственно, если всё сделано верно и по форме.