Второй шанс для Лекаря. Тетралогия (СИ) - Молотов Виктор - Страница 106

– Помню, сударыня. Вечер у Загряжских, вы стояли у окна и единственная во всей зале не смеялись, когда смеялись все. А после подошли ко мне и задали пару вопросов.

Да, я видел куда больше, чем она думает.

Она приподняла брови, и по этому движению я понял, что попал прямо в точку.

– Надо же. А я была уверена, что вы глядели только на господина Жадовского. Все глядели на него, – она чуть наклонила голову. – Я тогда весь вечер гадала об одном и с тех пор так и гадаю. Вы ведь его победили, я слышала каждое слово. Победили и тут же подарили победу назад, обратили всё в шутку. Будто никакого спора и не было. Зачем?

Вопрос был умный. Об этом на вечерах обычно не спрашивают, тем эта дама и удивительна. Но мне хотелось ответить честно. А ещё хотелось ответить так, как я ответил бы в прошлой жизни. Легко, с прямым взглядом, с шуткой на грани, сократив дистанцию за две фразы.

Там это называлось «разговориться». Здесь это называлось совсем иначе и стоило бы даме репутации, мне же доброго имени, потому я мысленно взял себя за ворот и поставил на положенное место. Полшага дальше, глаза мягче, никаких вопросов о ней самой. Век требовал дистанции, и дистанция, к слову, имела свою прелесть.

– Затем, сударыня, что мне с господином Жадовским жить в одном городе. Побеждённый враг опаснее непобеждённого. А вот развеселённый враг, случается, становится приятелем.

– И стал?

– Судите сами. Нынче он привёз меня сюда в собственной карете! – улыбнулся я.

Она рассмеялась коротко и по‑настоящему, и смех этот понравился мне больше всего вечера. И тут же рядом вырос сам Жадовский, возникший, по своему обыкновению, ровно там, где о нём заговорили.

– Елена Кирилловна, вы разоряете мою коллекцию интересных личностей, – объявил он с укором. – Я этого человека нашёл, привёз и ещё никому толком не показал. А вы уже беседуете с ним прежде всех. Михайло Алексеич, позвольте хоть представить вас по‑людски, раз у Загряжских не свезло. Елена Кирилловна Гагина. Ум, каких мало, и характер, какого много. Вдовой является уже второй год. И кроме того, держит салон строже иного полкового командира.

– Аполлон Гаврилович аттестует как приговаривает, – она протянула мне руку спокойно, без жеманства. – Не верьте и половине.

– Которой половине прикажете верить?

– А вот это, – она поглядела на меня со своим ровным любопытством, – вам придётся выяснять самому, господин Салтыков. Говорят, вы умеете распознавать, что у человека внутри. Любопытно будет поглядеть, как вы справитесь без вашей знаменитой трубки.

Она отняла руку, кивнула Жадовскому и отошла к дамам у чайного стола, не оглянувшись. Я поглядел ей вслед ровно на секунду дольше, чем дозволял себе.

Контроль контролем, но глаза у неё были серые и смотрели так, как в этом веке смотреть было не принято. Прямо.

– Даже не думайте, – сказал Жадовский вполголоса, проследив мой взгляд. – Впрочем, нет. Думайте. С вами же всё равно спорить бесполезно.

О чём пытался мне сказать Жадовский, признаться, я не понял. Но это явно было чем‑то вроде предостережения.

Вечер продолжился.

Жадовский таскал меня по зале, представляя направо и налево, и я уже начал путаться в лицах, когда он вдруг замолчал на полуслове и тронул меня за рукав.

– А вот, Михайло Алексеич, – сказал он вполголоса, и весёлость из его голоса ушла, как вода в песок, – и тот, ради кого я вас привёз. У камина. Любуйтесь.

У камина, окружённый дамами, стоял человек лет сорока пяти, и я понял, что видел его весь вечер, просто глаз скользил мимо. Он был красив не по годам. Возраст уже приличный, особенно для девятнадцатого века, но ухаживал мужчина за собой прекрасно, этого не отнять.

Бархатный сюртук, перстень с камнем, седина в висках уложена так, что казалась нарочной. Он что‑то рассказывал, и дамы смеялись, наклоняясь к нему.

– Красовский, – сказал Жадовский мне на ухо. – Аристарх Модестович. Один из лучших лекарей этого города, ежели считать по доходу. Лечит всех, от Мойки до Фонтанки. И он, сударь, три дня кряду выспрашивал, будете ли вы нынче здесь.

– Зачем я ему? – осторожно спросил я.

– А вот это, – Жадовский нехорошо улыбнулся, – вы сейчас сами узнаете. Он уже идёт.

Всё ясно. Видать, именно конкурента Жадовский обозвал моим врагом. Но является ли этот человек мне неприятелем, предстоит только узнать.

Что ж, посмотрим!

Красовский шёл к нам через залу, и зала расступалась перед ним сама, привычно и охотно. Дамы потянулись следом. Он остановился в двух шагах, оглядел меня с любопытством и поклонился ровно настолько, насколько кланяются младшему коллеге.

– Господин Салтыков. Наконец‑то, – голос у него был неприятный. Вернее, кому‑то он мог показаться притягательным, но меня он, наоборот, отталкивал. Тёплый, низкий, обволакивающий. – А я, признаться, заинтригован. Весь город рассказывает мне про молодого лекаря, который слушает больных через палку и поит их кофеем. Про унтера рассказывают, которому вы по сапогу болезнь угадали. Прелестно, прелестно. Скажите же, это правда? Кофеем?

С каждым днём мне начинает всё чаще казаться, что за мной кто‑то шпионит. Кофе я давал лишь трём людям. Сначала Гришке, а потом паре пациентов из Мариинской больницы.

До чего же скоро распространяются эти знания. Будто кто‑то специально даёт им ход…

Дамы за его плечом уже улыбались. Экзамен начался, и экзаменатор знал своё дело. Каждое его слово было правдой, и каждое звучало насмешкой.

– Правда, – сказал я спокойно и уверенно. – Кофеем. Тем самым, который вы, Аристарх Модестович, прописываете от мигреней госпожам вдвое дороже.

По лицу дамы слева пробежала усмешка, но Красовский даже не моргнул.

– Может быть, так и есть, – признал он благодушно. – Только я, юноша, прописываю его с латынью и в капельках. В этом, изволите видеть, вся медицина. Больному надобно не средство, больному надобна вера. А вера не живёт в кофейнике, вера живёт в рецепте, – он повернулся к дамам, беря их в свидетели. – Вот отчего я тревожусь за наше ремесло. Молодые люди нынче объясняют больным их болезни. Раздают писаные листки. Скоро всякая кухарка будет лечить по бумажке, и куда мы тогда денемся, лекари? Зачем же мы тогда будем нужны?

– Кухаркины дети перестанут умирать от угара, – сказал я. – Зато у нас появится время заниматься другими больными, которых спасти можем только мы. Вот куда денемся. Туда, где нас не хватает.

– Как это благородно, – он выговорил «благородно» так, будто это слово должно звучать отвратительно. – И как расточительно. Послушайте стариковский совет, господин Салтыков, я ведь к вам со всей приязнью, – он шагнул ближе и заговорил тише, доверительно, но так, чтобы слышали все. – У вас золотые руки, о них говорят. Место золотым рукам в больнице, при страждущем простонародье, и это высокое, святое место. Дворня, мещане, солдатики. Оставьте их себе, и я первый скажу о вас доброе слово. А свет… – он повёл рукой по зале, по дамам, по свечам, – свет лечится иначе, юноша. Тут мало уметь. Тут надобно родиться с этим даром. Присылайте мне тех из ваших, кому ваша больница не по чину. Дворян, я ими займусь. Я же вам, так и быть, стану отсылать своих слуг и прочих низших чинов. Вот и уговоримся, и заживём душа в душу.

Вот как он заговорил… Это была не обычная грубость. Грубость я бы отбил играючи. Он пытается отбить у меня пациентов, унизить, да ещё и с улыбкой благодетеля, при свидетелях, в выражениях, к которым не придерёшься. Мне предлагали сдаться. Добровольно.

– Щедрое предложение, – хмыкнул я. – Только делить больных по чину я не выучен. Я их делю по болезни. Тяжёлые и лёгкие, вот и все мои сословия. У постели, Аристарх Модестович, чинов нет. Там все одинаково потеют.

– Ах, как это свежо, – Красовский улыбнулся дамам, и дамы улыбнулись ему. – Свежо и молодо. Я в ваши лета тоже так думал, а потом поглядел, как устроен мир. У постели чинов нет, тут вы правы. Чины начинаются за дверью спальни, юноша. И двери эти отворяю я, – он отступил на шаг и поклонился, светло и дружелюбно завершая разговор. – Рад был познакомиться. Искренне рад. Мы ещё увидимся, и не раз, я в этом совершенно уверен.