Второй шанс для Лекаря. Тетралогия (СИ) - Молотов Виктор - Страница 101

Первое – больше ни капли. Это уже сделалось само, графин мы отставили.

Второе – убрать из него то, что выпито недавно и ещё не пошло в кровь. Я спросил, когда он пил последний раз, получил честное «четверть часа», и потому велел хозяину нести много тёплой воды и таз. Три стакана воды внутрь, два пальца, и Демут услышал звуки, за которые я щедро прибавил половому на чай. Хозяин, топтавшийся за дверью, сунулся было с помощью и предложил рвотного камня, который у него имелся для гостей. Я отказался, и отказался резко. Сурьмяное зелье надёжно выворачивает нутро, тут аптека права, но оно же и сажает сердце. А сердце, что страдает от спирта, может воспринять сурьму с большим трудом.

Третье – теперь вода внутрь, и с мёдом. Хмель выжигает из крови весь сахар, витамины, электролиты и прочие полезные вещества. Оттого пьяного к утру трясёт и морозит и оттого же сладкое питьё ставит его на ноги скорее простого. Ложка мёда на стакан и пить много воды. Штосс пил и морщился, но всё же продолжал.

Приказ есть приказ.

Четвёртое – чай. Крепкий, сладкий, и непременно чай. Хозяин порывался варить кофей, я запретил. Кофей пьяного не трезвит, он его бодрит. Бодрый же пьяный обманчив, у него ясные глаза при мутной голове, такой наделает дел хуже сонного. Да и сердце его я нынче берёг. Чай мягче, а работу делает ту же.

Пятое – холод. Рукомойник с ледяной водой, десять раз в лицо, за ворот, на запястья. Мокрое полотенце на затылок и держать, покуда терпится. Из Демутовской аптечки я добыл склянку нашатырного спирта, смочил тряпицу и дал понюхать издали, с ладони, не суя под самый нос. Штосс дёрнулся, выругался по‑немецки и поглядел на меня уже почти осмысленно.

Шестое – ноги и воздух. Мы вышли черным ходом на задворки, и четверть часа я водил его по двору туда и обратно, под руку, шаг за шагом. Он дышал, спотыкался, снова дышал. Октябрьский холод работал на меня.

И седьмое, о чём вечно забывают – еда и внешний вид. Горячих кислых щей ему в глотку. Полмиски, больше не пошло. Кислое тут необходимо, с хмельным потом из человека уходит соль, и кислое со щами возвращает её лучше всякой микстуры. Потом причесаться, обтереть мундир, и от хозяина, всё за тот же будущий счёт, горсть мятных лепёшек, жевать до самой больницы.

К половине второго передо мной стоял не трезвый человек. Передо мной стоял человек, способный доехать и не уронить себя. Для нынешнего дня этого было довольно, остальное доделает время, чай и Никитин. Ему, думаю, объяснить ситуацию можно.

– Счёт за зеркало пришлёте господину Штоссу на службу, – сказал я хозяину на прощание. – Он оплатит с благодарностью за молчание. Не было тут нынче ничего. Гостю сделалось дурно с желудка, лекарь пришёл и подлечил его. Вот и вся история.

– Конечно, так и есть. Дурно с желудка, – с облегчением закивал хозяин. – Оно и видно, господин.

До Мариинской мы ехали молча. Штосс сидел прямой, глядел перед собой и жевал мятную лепёшку с лицом мученика. У чёрного хода я взял его под локоть, и мы двинулись коридором к его конторке.

На беду или на счастье, навстречу нам попался Никитин с подносом склянок.

Увидел нас, и лицо его изменилось. Понять его я мог. Салтыков под руку со Штоссом сам по себе тянул на плохую примету. Но Иван Георгиевич, держась рукою за стену, поднял на него глаза и выговорил, старательно и почти ровно.

– Добрый вечер, голубчик.

Поднос звякнул. Никитин поймал верхнюю склянку у самого пола, прижал поднос к груди и проводил нас взглядом. Да таким, будто увидел привидение. Уже у конторки нас догнал его свистящий шёпот, обращённый к пустому коридору.

Кажется, Никитин настолько перепугался увиденного, что начал молиться.

В конторке я усадил Штосса в его же кресло, велел принести большой чайник и поставил перед ним стакан.

– До шести пить чай и воду, ходить по комнате и никаких бумаг, буквы нынче будут разбегаться. К дежурству будете в силе. Обход начните с лёгких палат, – велел я.

Штосс глядел на меня снизу, из кресла, и молчал. Потом поднялся, одёрнул мундир и встал прямо. Да так, будто перед ним не лекарь Михаил Салтыков, а сам государь.

– Господин Салтыков, – голос его был сер, но твёрд. – Я имел случаи говорить о вас несправедливо и действовать против вас с предубеждением. Нынче я имел случай убедиться, что был неправ. Вы осадили меня тогда за дело, и лекарь вы настоящий. Прошу принять мои извинения, – он перевёл дыхание, такая длинная речь стоила ему труда. – И ещё. Вы видели меня… в неприятных обстоятельствах…

– Я видел больного. А больных я не помню за пределами скорбного листа. Условимся так, – помолчал и добавил. – И ещё одно, Иван Георгиевич. О руках ваших мы с вами однажды поговорим. Трезвыми и в другой день. Не беда, что руки работать перестали. Есть ведь ещё и голова. Вот увидите, этот вопрос мы решим.

Он посмотрел на меня долгим взглядом и коротко, по‑военному, наклонил голову. А когда я уже был в дверях, сказал мне в спину, сухо и обыкновенно, прежним своим канцелярским голосом.

– Хотите, я буду счёт по вашим трубкам вести? Отмечать, кого лучше вылечили? Извольте передать её мне. В счёте вы, сударь, дилетант в сравнении со мной, видел ваши ведомости. Считать буду я.

Этим он не пытался меня оскорбить. Скорее наоборот. Решил предложить помощь.

Я обернулся. Штосс уже сидел за столом и наливал себе чай. Предложение дружбы, произнесённое единственным языком, каким этот человек владел в совершенстве. Языком ведомости.

– Договорились. Передам нынче же вам свои цифры, Иван Георгиевич. Уверен, вы справитесь с делом куда лучше.

А заодно это освободит меня от лишней работы.

И я вышел, торопясь. Времени у меня осталось мало. В аптеке у нас с Лемке был лёд. И он таял. Так что придётся поспешить.

К аптеке я добрался только в третьем часу пополудни.

О том, где я потерял эти часы, рассказал Адаму Васильевичу в двух словах, не называя имён. Лекарское дело, человека надо было вытащить. Лемке только рукой махнул. Он был не в обиде. Хуже! Он был в отчаянии.

– Сударь, я с одиннадцати часов как на иголках. Лёд! Я весь ледник перетаскал, а он тает, поглядите, он же тает! И свет уходит. В октябре, изволите видеть, солнце служит до пяти, а после хоть глаз выколи, а свечу нам с вами зажигать нельзя…

– Значит, у нас два часа, – сказал я, снимая сюртук. – Успеем, если не суетиться. Ведите, показывайте.

Хозяйство было готово. Аптека заперта ещё с утра, ставни передней закрыты, на двери записка «по случаю уборки». В задней комнате распахнуто окно, и октябрьский холод уже выстудил её до погреба. Печь с вечера не топлена, зола залита водой. На столе у окна лохань со льдом, в ней кувшин, чашки, стеклянная трубочка.

И склянка. Тёмная, стоит подальше от края стола. И ей уготовано отдельное блюдце со льдом.

Лемке перехватил мой взгляд и понизил голос, точно склянка могла услышать наш разговор.

– Принёс на заре, нёс как дитя малое. Всю дорогу молился.

Оставалось последнее, и это последнее я проверил сам. Обошёл комнату, потом сени, потом заглянул в печное поддувало. В поддувале серела мёртвая, залитая зола. В сенях на полке стояла лампадка, я вынес её во двор. Лемке следил за мной и на лампадке перекрестился.

– Тридцать лет горела, – сказал он. – Ну да бог простит. Он же видит, для чего гасим.

– И трубку вашу, Адам Васильевич. В сени выносите, вместе с трутом и огнивом. Всё, что искру даёт, за порог.

Любые источники огня надо убрать. Убедиться, что в доме не будет ни единой искры.

– Уже, сударь. Ещё с вечера снёс, – он вздохнул с шутливой скорбью. – Первый раз курительная трубка ночует в сенях, как провинившаяся собака.

Я оглядел комнату в последний раз. Голый стол, лёд в лохани, распахнутое окно и серый дневной свет. Ни огонька на десять шагов. Теперь надо повторить, зачем мы вообще всё это сделали. Обобщить перед началом.

– Слушайте и запоминайте, потому что от этого зависят наши жизни, – заговорил я. – Эфир кипит от простого тепла. Ладонью склянку согреете – он уже пойдёт паром. Это вы и сами знаете. Вот только нужно учесть, что пар его – не вода. Он тяжелее воздуха, стелется вниз, по столу, на пол, и течёт по полу как невидимая река. Глазом его не увидать, носом услышите, да поздно уже будет. И если эта река где‑нибудь на своём пути сыщет хоть уголёк, хоть искру от кресала, полыхнёт всё разом, от искры до склянки. Порох хоть видно, где насыпан. Этого не видно. Оттого окно настежь, чтоб реку эту сквозняком рвало и уносило, и оттого ни единого огня в доме. Поняли меня?