Боярский сын Дружинник Часть третья (СИ) - Калинин Алексей - Страница 24

И тут меня накрыло осознанием, от которого по спине (маленькой спинке) пробежали мурашки. Это память. Глубинная, запечатанная на подкорке память Елисея Ярославского. Того, чье тело я сейчас занимал.

А может всё-таки морок? Ну-ка, дай-ка я рявкну!

Из моего рта, повинуясь воле семидесятилетнего охотника на нечисть, должен был исторгнуться суровый бас: «Гражданка, бросьте хулиганить и немедленно положите меня на место! Иначе я за себя не ручаюсь!»

Я продумал эту фразу. Я четко сформулировал её в мозгу. И послал сигнал голосовым связкам.

Но из моего беззубого рта вырвался только требовательный младенческий вопль:

— А-а-а-а-а!

Да что за дела⁈

Мой взгляд сфокусировался на её лице. Иссиня-черные волосы, уложенные в сложную прическу. Глаза пронзительно-синие, глубокие, как горные озера. Точно такие же глаза я видел в зеркале каждое утро, когда брился.

Да это же матушка! То есть, мать Елисея Святославовича. Бывшая жена моего сурового отца, которая, как мне рассказывали, умерла при моем рождении. Даромила Ярославская.

И почему же я увидел её именно сейчас? Неужели эта тварь Черонбайская ковыряется в моих мозгах?

— Елисейка… Елисейка, мой маленький, — ласково проговорила она, прижимая меня к своей груди.

Мне понравился звук её голоса. Он прозвучал, как звонкий ручеёк, пробивающийся сквозь апрельский снег. В нем было столько неподдельной любви, что у меня внутри что-то предательски дрогнуло. Я не знал материнской ласки в своей прошлой жизни. А этот пацан, Елисей, лишился её в самом начале пути. Да-а-а, в этом мы с ним схожи…

Ну что же мне сказать ей в ответ? Я снова сделал над собой титаническое усилие, пытаясь подчинить неразвитый речевой аппарат: «Госпожа матушка, не будете ли вы столь любезны положить меня на место, а не то… Опс, оконфузился. Прошу пардону»

Вместо слов я снова выдал возмущенную сирену:

— А-а-а-а-а!

Да уж, членораздельная речь в этом теле явно изначально не заложена в базовую комплектацию. Я соображал, я пытался контролировать диафрагму, но выходил только истошный крик.

— Елисеюшка, ну не стоит так кричать, мой хороший, — улыбнулась Даромила, покачивая меня на руках. — Сейчас я поменяю тебе пелёночку и положу обратно. Ты же у меня самый лучший, самый сильный мальчик на свете…

Живица! Я попытался дотянуться до своего внутреннего резерва, до того самого огненного источника, который не раз спасал мне жизнь. Она блистала искоркой, но мои меридианы были еще спящими.

Я, конечно, попытался покраснеть от стыда, осознав, что обделался (ну, точнее, обделался мелкий Елисей, но ощущал-то это сейчас я!), а потом решил — да и хрен с ним. Подумаешь! Для младенца это нормальный рабочий процесс.

Пока Даромила, ловко орудуя руками, меняла мне пелёнки на пеленальном столике, дверь детской бесшумно отворилась.

В комнату вошла молодая женщина лет двадцати пяти. Высокая, статная, с идеальной осанкой. На ней было дорогое, расшитое золотом платье, а на шее сверкало колье с рубинами размером с перепелиное яйцо.

Она улыбнулась. Но, как ведарь, я сразу заметил фальшь. Улыбка не коснулась её глаз. Глаза были холодными, как у акулы перед броском.

И она была мне знакома! Сейчас я напрягусь и вспомню — кто это такая!

— Госпожа Ярославская, — пропела вошедшая елейным голоском. — Неужели наш маленький Елисей изволил подать голос? Аж в коридоре слышно.

Моя матушка обернулась, придерживая меня одной рукой.

— Да, княгиня. Вот он у нас какой крикун, — с гордостью ответила Даромила. — Скорее всего, будет повелевать армиями, когда вырастет. Голос у него командирский, весь в отца.

Княгиня? Так это княгиня? Долгополая? Ну, в принципе, похожа, чего уж говорить. Только помоложе и посимпатичнее той, какую знал я.

Мама отвернулась обратно ко мне, чтобы застегнуть крошечные пуговицы на распашонке, и не увидела того, что творилось позади.

А за её спиной лицо «княгини» исказилось уродливой гримасой. На долю секунды маска светской львицы слетела, обнажив иную суть. Женщина сунула руку в складки своего платья и неуловимым движением достала крошечный флакон.

Она шагнула к небольшому столику, где стоял хрустальный кувшин с водой и наполовину недопитый бокал. Тот самый бокал, из которого Даромила пила, пока не начала возиться со мной.

Две капли прозрачной, как слеза, жидкости беззвучно упали в воду.

Я всё это видел! Я, мать вашу, всё это видел своими младенческими глазами! Но как я мог сказать⁈ Как я мог предупредить её о том, что эта стерва только что подсыпала ей яд⁈

Мне оставалось только бешено вращать глазами, сучить маленькими ножками и пытаться выдать хоть какой-то осмысленный звук. Ну, стоит ещё раз попытаться предупредить мамашу.

— А-а-а-а-а! — заорал я так, что чуть не сорвал связки.

Я пытался вытянуть ручку, указать на столик, но Даромила лишь перехватила мой кулачок. Поцеловала в пальчики.

— Ой, княгиня, — произнесла моя мать, беря меня на руки и поворачиваясь к гостье. — Какой у вас красивый, необычный цвет ногтей.

Я скосил взгляд на руки отравительницы. Длинные, чуть заостренные ногти поблёскивали белым цветом с сероватым оттенком.

— Да, — ответила княгиня, взмахнув кистью. — Перламутровый. Мне он тоже очень понравился. Захотелось, понимаете ли, сменить палитру. Все эти красные, бордовые тона так приелись… А тут перламутрово-белый, под цвет первого снега. Мне он очень приглянулся. Возможно, даже сделаю его одним из своих визитных карточек. А может быть, и передумаю. Женщины так непостоянны в своих вкусах, не правда ли, Даромила?

Пока она несла эту светскую чушь, зубоскаля и сверкая фальшивой улыбкой, мама подошла к столику.

«Нет! Стой! Не смей!» — орал я, пытаясь вырваться.

Даромила подняла бокал. Дать бы по нему пенделя, да не достаёт ножка!

— Утомилась я что-то сегодня, — вздохнула мама. — Мальчик растет не по дням, а по часам. Вес набирает мой богатырь.

Она поднесла хрусталь к губам и сделала глоток.

Я замер. Внутри всё оборвалось. Я знал, что произойдет дальше. Я видел сотни отравлений в своей прошлой жизни.

— Ну что же ты, Елисейка, всё кричишь и кричишь? — спросила Даромила, морщась. Она поставила бокал на место и потерла висок. — Давай-ка я положу тебя обратно в кроватку. Поспи, мой ангел.

Она шагнула к кроватке. Я почувствовал, как её руки, держащие меня, мелко задрожали. Хватка начала ослабевать.

Когда она перегнулась через деревянный бортик, чтобы положить меня на матрас, руки окончательно отказали. Последние пять или шесть сантиметров я пролетел, выпав из её ослабевших пальцев. Упал на мягкое, но сам факт падения меня ни фига не порадовал!

Даромила пошатнулась. Её лицо побледнело, приобретя восковой оттенок. Она ухватилась за деревянный перевес кроватки, пытаясь удержаться на ногах. Дыхание стало хриплым, прерывистым.

— Ой… — выдохнула она, и в её голосе зазвучал первобытный страх. — Что-то я… ослабела. Что-то со мной не так… Княгиня… позовите лекаря…

Княгиня не сдвинулась с места. Она стояла в двух шагах и наблюдала, как жизнь покидает тело жены главы рода Ярославских.

— Ну да. Это всего лишь яд, моя дорогая, — не скрывая усмешки, произнесла гостья. — Очень дорогой, очень качественный яд. А знаете, почему он дорогой? Он не оставляет следов. Лекари скажут, что твое сердце просто не выдержало послеродовых осложнений. Тромб, или закупорка. Это уже неважно.

Даромила сползала по прутьям кроватки. Её синие глаза расширились от ужаса. Яд всё активнее действовал, останавливая сердце.

— За что? — прошептала она одними губами. — За… что?

Княгиня подошла ближе, присела на корточки рядом с умирающей.

— Ничего личного, Даромила. Просто твой муж, Святослав, слишком много возомнил о себе. Решил, что Ярославские могут диктовать условия Долгополым при строительстве. Поэтому так получилось. А вообще, ты мне была даже симпатична. Тихая, домашняя, глупая клуша. Мне даже жаль тебя… Отчасти.