Искусство рассуждать о странах, в которых вы не бывали - Байяр Пьер - Страница 28

К этим двум линиям повествования, описательной и лирической, добавляется линия историческая, она проявляется в форме разрозненных фрагментов, относящихся к русско-японской войне, которая тогда шла на Дальнем Востоке: очевидно, поэта потрясло то, что он увидел, и к концу поэмы в ней становится все больше трагических образов, изначальная тональность меняется, наполняясь скорбью:

Наконец, надо отметить, что рассказ Сандрара о своем путешествии не разворачивается линейно (и это не облегчает задачу читателя): в повествовании возникают другие края, по которым ему случалось проезжать, такие, как Бельгия, Италия или Америка, и другие периоды времени, например, детство поэта. То есть текст не укладывается ни в пространственные, ни во временные рамки и не может быть соотнесен ни с какой конкретной географической областью:

Пересечение разных тем, смешение географических областей и временных периодов призваны сбить читателя с толку, внушить ему ощущение, что поэма выстроена из череды случайных ассоциаций, подобно тому как через несколько лет будут создавать свои тексты сюрреалисты, — что не мешает читателю наслаждаться течением вольного стиха Сандрара.

Но необычность поэмы этим не ограничивается. На самом деле здесь имеет смысл говорить не просто о тексте, а о тексте-объекте. Как-то, встретив Сандрара у их общего друга Аполлинера, художница Соня Делоне предложила ему создать произведение, которое как бы вступит в диалог с его поэмой, и нарисовала книгу-«гармошку» двухметровой длины, состоящую из цветных иллюстраций, которые следуют за текстом Сандрара и поясняют его.

Получилось единое произведение, которое трудно тиражировать, и поэтому оно существует лишь в нескольких экземплярах. Состоит оно из двух взаимосвязанных частей, восходящих к двум разным искусствам, которые в данном случае дополняют друг друга; в идеале нужно бы воспринимать их вместе, чтобы осознать их общую глубинную логику и оценить, как они перекликаются между собой[74].

Живопись здесь добавляет к тексту важную составляющую: благодаря ей стихи как бы скандируются; конечно, самой логикой стиха в поэме уже задан ритм, но его подчеркивают смена и динамика цветовой гаммы, они придают чтению дополнительный ритм, вроде того, который слышится в стуке колес поезда.

Это свой отдельный ритм, не совпадающий с ритмом текста, потому что строгого параллелизма между абстрактными образами на рисунках Сони Делоне и словами поэмы нет: где-то на этих рисунках возникают формы, напоминающие алый силуэт Эйфелевой башни, — они сопровождают последние стихи, и весь зрительный ряд задает совсем новый ритм, который порой просто вламывается в поэму яркими цветовыми пятнами и, сметая границу между двумя видами искусства, проникает в сам текст.

Поскольку мне и самому случилось ехать по Транссибирской магистрали, я могу подтвердить, что образ России, созданный Сандраром, точно соответствует тому, что еще и сегодня, век спустя после его путешествия, можно увидеть из окна роскошного купе самого знаменитого поезда в мире.

И правда, как не узнать Москву, даже через сто лет, в том ускользающем видёнии, которое поэт выстраивает из череды метафор: вот лес колоколен, вот Кремль, который он сравнивает с огромным татарским пирогом, откуда, словно миндальные орехи, выступают купола соборов.

И как действительно не увлечься описаниями долгого пути через Сибирь, которые нам оставил поэт, не проникнуться его чувствами, глядя на эти бесконечные равнины с торфяными болотами, засыпанные снегом или покрытые лужами после дождя, где мечутся стада антилоп, а порой возникают покосившиеся станции, вокруг которых мир растягивается бесконечно, словно аккордеон?[75]

Зато совсем другие впечатления у меня остались от Красноярска, который Сандрар по непонятной причине располагает за Иркутском, хотя поезд проходит сначала через первый из них. Я не видел этот город во время войны, но был потрясен величием Енисея, а также чередованием гор и ущелий, красотой тайги, которая уходит вдаль, насколько хватает глаз, а если приглядеться, можно успеть заметить среди деревьев горностаев и голубых песцов.

И я не могу разделить огорчение поэта от того, что поезд слишком медленно идет после Иркутска, настолько меня зачаровала красота Байкала, в сине-зеленой и безукоризненно прозрачной воде которого, кажется, вот-вот отразится вечность, а еще меня привлекли бесконечные просторы пустыни Гоби, через которые поезд проходит в конце пути, неподалеку от границы с Монголией.

Мириам Сандрар, рассказывая о поездке своего отца на Транссибирском экспрессе, нигде не сомневается в том, что он действительно совершил это путешествие и даже склоняется к тому, чтобы назвать это событие определяющим в его формировании как поэта и в процессе его перехода во взрослую жизнь[76].

Но прозвучали и другие, более критичные голоса, выразившие скептицизм по поводу реальности этой поездки. Первая проблема состоит в том, что у Сандрара всегда было богатое воображение и достоверность некоторых его рассказов о собственных перемещениях, особенно по Азии, поставлена биографами под вопрос[77].