Его Сиятельство Вовчик. Пенталогия (СИ) - Машуков Тимур - Страница 122

Отец как‑то сразу поскучнел, а вот дамочка наоборот, явно приготовилась к драке. Не перестарался ли я?

– Сашенька, – с широкой улыбкой, похожей на оскал, поприветствовала ее мама.

– Наташенька, – вторила та, расплываясь в ответной улыбке.

Вот только доброты и тепла в их голосах не было и грамма. Так они знакомы, что ль? И кажется, очень даже хорошо знакомы.

В воздухе отчетливо запахло дракой и пиздюлями – вон как обе напряглись. И чего это батя потихоньку смещается к двери? Он что‑то знает? И как это я вдруг оказался между ними⁈

Бежать, срочно бежать! Шалость ни хрена не удалась!!!

МА‑А‑АМА!!! В смысле, ПАПА!!!

Но было уже поздно…

Две прекрасные дамы сверлили друг друга взглядами.

– Рада тебя видеть.

– Я тоже. Соскучилась неимоверно.

– О, взаимно! Страшно подумать, мы же не виделись… Сколько, лет десять уже?

– Двенадцать. А будто бы только вчера…

– Точно! Вот, помнится, сидели мы в том самом небольшом кафе на Набережной, и тут к нам подкатил какой‑то напыщенный индюк…

Я следил за их оживленным диалогом и понимал: все это ложь. Ни хрена они друг дружке не рады. У обеих глаза сверкают, на лицах улыбки готовы в любую секунду превратиться в злобные оскалы… Того и гляди, вцепятся в глотки!

А батя потихоньку пробрался к самым дверям – готов в любой момент выскочить, оставив меня тут одного. Подлый трус!!!

– А это, значит, твой сын? – наша гостья переводит горящий взгляд на меня.

– Да, младшенький мой. Герой империи уже.

– Ах, постой‑постой! Верно ведь, я же трансляцию из дворца смотрела. Сама, увы, приехать не смогла, эксперимент важный шел, а вот увидеть увидела. Ну, хорош, хорош… Прямо красавец. Не женат?

– Но‑но! Молод он еще для тебя. А вздумаешь уделить ему излишнее внимание, сама знаешь, что будет!

Та мгновенно вспыхнула, будто только и ожидала повода броситься в атаку.

– Вот как⁈ И что же ты мне сделаешь, госпожа «Заучка»?

– Морду набью, госпожа «Пробирка»!

– Ах ты гадина!!!

– Двуличная дрянь!!!

Дверь тихо скрипнула. Все, батя свалил. Предатель!!!

Но я тоже хочу свалить, потому что нельзя становиться между двумя обозленными женщинами, выясняющими отношения. Даже если одна из них твоя мать.

– Ушел? – обернулась мама.

– Ага. Удрал, как и всегда.

– Бабник, – вдруг засмеялась она и… обняла эту… как ее… У меня от страха, признаюсь, память отшибло.

– Соскучилась по тебе, жуть!

– И не говори. А этот все так же тебе глазки строит.!

– Но выбрал‑то в итоге он все‑таки тебя.

– Так и шла бы второй женой.

– Тогда не захотела, а сейчас… Перегорела как‑то.

Мама с укоризной попеняла ей:

– Так и останешься старой девой.

– Почему же? Вон, стоит кавалер и глаз не сводит с моей груди. Глядишь, и мне перепадет простого человеческого счастья.

– Кхе‑кхе… Дамы, может, я пока пойду, а? Вам есть, о чем поговорить, и без меня…

Я понял, что лишний на этой встрече, и есть вариант остаться крайним.

– Сначала дело, а потом тело, – провела эта… языком по своим губкам так, что я сразу перехотел уходить.

– Развратница, – игриво толкнула ее в бок мама. – Хватит моего сына соблазнять.

– Да он сам кого хочешь соблазнит! Посмотри на него, породу не скроешь. Поэтому сейчас я им… займусь.

– И что на этот раз?

– Федя попросил устроить ему экспресс‑закачку египетского языка. Поэтому ты пока посиди, мы быстро справимся.

– Хорошо, – покладисто кивнула мама и отошла от нас.

– А ты, кавалер, садись‑ка вот сюда, – похлопала она по диванчику. – А лучше вообще ложись. Так тебе потом легче будет.

Мне сказали – я сделал. Подошел, лег. Она присела рядом, в кресло, стоявшее напротив, так, что коленки оказались прямо возле моего лица.

Красивые, скажу я вам, коленки! И если она чуть раздвинет ноги, я увижу ее нижнее белье.

Она будто услышала мои мысли. Усмехнулась, села поудобней и… чуть раздвинула ноги.

Алярм!!! Держите меня семеро!!! Оно голубенькое!!! Кажется, теперь это мой любимый цвет.

– Расслабься, – положила она руку мне на голову.

Глупее слов в такой ситуации и придумать нельзя! Какой, на хрен, расслабься, если у меня поднялось все, включая волосы на ногах⁈

На грудь лег светящийся камешек.

– Насмотрелся? – улыбнулась она.

– Нет еще. Век бы глаз не отводил, – признался я.

– Хорошо. Потому что это твоя последняя радость за этот день.

Одна ее рука легла на камень, вторая была на моей голове, легкое дрожание эфира – почти незаметное. И тогда пришла боль.

Сначала это было похоже на слабый разряд статического электричества. Лёгкое покалывание, от которого дёрнулся уголок рта. Я хмыкнул. Гостья подняла бровь, но ничего не сказала.

Ощущение усилилось. Перестало быть покалыванием. Стало жжением. Жжение перешло в чувство, будто мне в висок медленно, с извращенным наслаждением, вкручивают раскалённое сверло.

Я стиснул кулаки так, что, кажется, услышал хруст.

– Терпи, – коротко бросила она.

И тут началось.

Слова. Нет, не слова – обрывки, осколки, визгливые, шипящие, гортанные звуки посыпались в мою голову, как щебень из опрокинутого самосвала. Я не слышал их ушами. Они возникали прямо в черепной коробке, проходя сквозь мозг, как сквозь мясорубку.

«Семен… пер… маа… херу… анх… уджа… сенеб…»

Бессмыслица. Какофония. Каждое слово било по затылку изнутри, отдаваясь в глазах слепящими вспышками. Я зажмурился, но это не помогало. В темноте под веками замелькали образы – не мои, чужие. Папирус с иероглифами, проплывающий перед глазами так быстро, что строчки сливались в сплошной чёрный узор. Чьи‑то руки, выводящие эти знаки тростниковой палочкой. Лицо жреца в белом, с подведёнными глазами, беззвучно шевелящее губами. Пирамида на закате, отбрасывающая длинную тень.

– А‑а‑а‑а! – вырвалось у меня. Я не хотел кричать, но это было сильнее меня.

– Тихо, – шикнула Пушкина. – Не драматизируй.

Не драматизируй. Легко ей говорить! Она сидит в кресле, расслабилась, а у меня в голове сейчас поселился целый Древний Египет со всеми его храмами, фараонами и тысячелетней историей! Фразы сыпались градом, перекрывая друг друга, сталкиваясь, путаясь.

«Я иду к горизонту… Хлеба и пива для Ка… Да будет жив, здоров и силён… Осирис великий, владыка вечности…»

Я заскрипел зубами. Слюна потекла по подбородку – но плевать. Я уже не контролировал тело. Меня колотила крупная дрожь, пальцы судорожно вцепились в диван, ногти, кажется, прорывали обивку. В глазах то темнело, то вспыхивали уже не искры, а целые фейерверки.

Больше всего это походило на то, как если бы мне в череп заливали расплавленный металл, и он растекался по извилинам, заполняя каждую складку, каждый уголок, выжигая всё лишнее и вплавляя в мозг эти чужеродные, шипящие, гортанные конструкции.

Сколько это длилось? Мне казалось – вечность. Я успел прожить десять жизней древних египтян, перевести миллион папирусов, переговорить с тысячей фараонов, проклясть всех богов египетского пантеона и их создателей. Я уже не помнил, как меня зовут. В голове бушевал ураган из «анх», «маат», «ба» и «ка», мешаясь с русскими матюками, которые я посылал мысленно в адрес изобретателя этого артефакта.

И вдруг – щёлк.

Всё кончилось. Ровно, чётко, будто кто‑то повернул выключатель. Боль исчезла моментально, оставив после себя только гулкую, звенящую пустоту в голове. Глаза открылись сами собой. Камень на подставке больше не давил, не жёг, а просто лежал, мутный и безобидный.

Я моргнул. Комната была та же. Мама сидела поодаль в кресле, что‑то читая на магофоне. Графиня смотрела на меня, не мигая, будто пытаясь загипнотизировать.

Настенные часы показывали, что прошёл ровно час. Час. Мне же показалось – неделя.

– Ну? – спросила она, стряхивая с меня остатки развалившегося артефакта. – Как самочувствие?