Последний император. Книга 2 (СИ) - Черный Максим - Страница 3

Кирилл кивнул. Он думал о том же.

— Вы правы, Сергей Юльевич. Поэтому я прошу вас подготовить не один законопроект, а целый пакет. Первое: положение о государственном страховании рабочих от болезней, увечий и наступления нетрудоспособности. Второе: план строительства сети фабричных больниц и амбулаторий при крупных предприятиях. Третье: предложения по увеличению числа казённых стипендий для студентов-медиков, с тем чтобы по окончании они обязывались отработать определённый срок на государственных или фабричных лечебных должностях. Четвёртое: смету расходов казны на первые пять лет действия этой системы. Срок вам три месяца. Я хочу, чтобы к коронации у нас был готовый проект, который я мог бы объявить как начало новой эпохи в заботе государства о своих подданных.

Витте записал всё и уже хотел было закрыть книжечку, когда Кирилл добавил, на этот раз тише, словно размышляя вслух:

— И ещё одно, господа. Я говорю сейчас не только о рабочих. Я хочу, чтобы в конечном счёте медицинская помощь стала доступной для каждого подданного империи, независимо от сословия. Но мы начнём с тех, кто создаёт наше богатство. Они наш фундамент, и фундамент этот должен быть здоровым. Иначе всё здание рухнет.

Он встал, давая понять, что разговор окончен. Министры поднялись. Горемыкин, так и не сказавший больше ни слова, откланялся с тем выражением лица, которое означало, что он исполнит порученное, но без всякого энтузиазма. Витте задержался на несколько мгновений и, когда дверь за министром внутренних дел закрылась, сказал негромко:

— Ваше Величество, я должен вас предупредить. Промышленники будут недовольны обязательными взносами. Они скажут, что вы отпугиваете капитал. Но я, со своей стороны, считаю, что вы правы. Здоровый рабочий это три здоровых новобранца в будущем и на треть меньше прогулов сегодня. Я подготовлю проект так, чтобы он был экономически обоснован. Но мне понадобится ваша поддержка, когда начнут давить.

Кирилл посмотрел на него и усмехнулся краешком губ.

— Вы её получите, Сергей Юльевич. Мы с вами уже проходили это с лесной фабрикой, с кредитами, с переписью. И каждый раз те, кто давил, в итоге либо соглашались, либо уходили. Так будет и на этот раз.

Витте кивнул и вышел. Кирилл остался один.

Он вернулся к столу и написал на чистом листе: «О страховании рабочих». Затем, подумав, добавил: «И о народном здравии». Это было только начало. Но из таких начал, он знал, вырастают самые прочные вещи. И он намеревался довести это начало до конца, как доводил всё, за что брался.

Зимой 1896 года, когда петербургские морозы сковали Неву толстым, посиневшим льдом, а в Аничковом дворце топили так, что приходилось приоткрывать форточки, Кирилл снова погрузился в изучение цифр. На этот раз перед ним лежали не сводки смертности, не балансы заводов, не таможенные тарифы, а отчёты о продовольственном положении империи за последние десять лет. Он затребовал их у министерства земледелия ещё в декабре, и теперь, когда снег за окнами валил уже третьи сутки, зарыв Петербург в сугробы по самые подоконники, у него наконец появилось время, чтобы спокойно, без помех, прочитать эти пухлые тома.

Читал он их не как царь, а как логист. Картина, которая перед ним разворачивалась, была удручающе знакомой. Россия производила огромное количество зерна, в иные годы до полумиллиарда пудов, но система его хранения и распределения оставалась почти средневековой. Элеваторов не хватало, зерно ссыпали в амбары и ямы, где оно гнило, мокло, поражалось вредителями. В неурожайные годы начинался голод, не повсеместный, но достаточно сильный, чтобы выкашивать целые уезды. Так было в 1891 году, когда знаменитый голод унёс сотни тысяч жизней и показал полную беспомощность государства перед лицом стихии. Так могло повториться снова в любой момент, и Кирилл, который в прошлой жизни не раз выстраивал цепочки поставок для крупных предприятий, понимал: без государственной системы резервов страна всегда будет зависеть от погоды, а не от собственной предусмотрительности.

Но ещё больше его беспокоила армия. Он знал, что в будущих войнах снабжение войск станет таким же важным фактором победы, как пушки и пулемёты. Солдат, который не ел три дня, не способен наступать. Армия, у которой кончились запасы продовольствия, превращается в неуправляемую орду, даже если у неё самые лучшие генералы. Между тем русская армия снабжалась по старинке: интенданты закупали провиант у местного населения, гнали гурты скота за войсками, везли муку в обозах. Всё это было громоздко, неэффективно и в случае затяжной войны грозило катастрофой. Ему нужен был другой подход, больше индустриальный, основанный на консервировании, стандартизации и стратегических запасах.

Он вызвал к себе сразу троих: Витте это потому что дело касалось финансов и промышленности, военного министра Ванновского это потому что речь шла о снабжении армии, и директора департамента земледелия Ермолова это потому что сырьё для всего этого должна была давать деревня. Трое сановников, ввалившись в кабинет с мороза и переглядывались, не понимая, что собрало их вместе в такой необычной комбинации. Кирилл не заставил их долго гадать.

— Господа, — сказал он, когда все расселись, — я собрал вас, чтобы обсудить вопрос, от которого в будущем будет зависеть не только благосостояние империи, но и её способность выжить. Я говорю о продовольствии. О зерне. О мясе. О молоке. О том, что мы едим. И о том, что мы будем есть, если начнётся война или случится неурожай.

Он пододвинул к ним сводку, составленную по его поручению, и дал несколько минут на то, чтобы они проглядели её. В сводке значилось, что потери зерна от плохого хранения составляют до пятнадцати процентов урожая это просто астрономическая цифра, сопоставимая с целым годовым экспортом. Что мясо в армии портится быстрее, чем его успевают довезти до частей. Что молоко летом девать некуда, а зимой его не хватает. Что в случае войны продовольственные склады в западных губерниях будут разграблены или уничтожены противником в первые же дни, а подвоз из глубины страны займёт недели, которых у армии не будет.

— Я хочу создать в России стратегический продовольственный запас, — продолжил Кирилл. — Не на бумаге, не в отчётах, а реальный. Тысячи пудов продуктов, которые могут храниться годами и быть использованы в случае неурожая или войны. Зерно, да, но не только оно. Нужны продукты, которые не портятся, которые легко перевозить и которые можно быстро распределить. И для этого нам потребуется развить консервную промышленность так, как она не развита нигде.

Ванновский, который по своей военной привычке слушал молча, подался вперёд. Кирилл заметил его интерес и обратился прямо к нему:

— Пётр Семёнович, я знаю, что в армии уже используют консервы. Тушёнка, насколько мне известно, производится с семидесятых годов. Сколько её запасено на случай войны?

Ванновский помялся. Цифра, которую он назвал, была смехотворной это несколько десятков тысяч банок на всю армию. Этого хватило бы разве что на пару полков в течение недели.

— Вот именно, — Кирилл, казалось, ждал этого ответа. — Тушёнка это вещь хорошая. Но производится её мало, заводов не хватает, а то, что есть, работает по старинке.

Кирилл не был сентиментален. Он давно приучил себя не принимать решения, основанные на эмоциях, и в бизнесе, и в управлении страной старался руководствоваться холодным расчётом. Но цифры, которые только что назвал военный министр, задели его глубже, чем он ожидал. Десятки тысяч банок на всю армию. Это означало, что в случае войны солдаты снова пойдут в бой с пустыми желудками, завися от милости интендантов и случайных обозов. И он слишком хорошо помнил, чем это заканчивается.

Перед его внутренним взором на мгновение встала другая картина, не из этого времени, а из той истории, которую он изучал в прошлой жизни. Голод 1891 года. Тот самый голод, который унёс сотни тысяч жизней и показал полную беспомощность государственной машины перед лицом стихии. Тогда в амбарах гнило зерно, которое не могли вывезти из-за отсутствия дорог, а люди умирали в соседних губерниях. Тогда чиновники писали бесконечные отписки, пока крестьяне пухли от голода. И репутация династии тогда дала первую, ещё почти незаметную, но уже смертельно опасную трещину.