Лунная смена (ЛП) - Александер Кэсси - Страница 5

Недавно я помогла спасти маленькую девочку, которая, к слову, оказалась вампиром. Я рисковала ради неё жизнью, из-за этого меня избили и ранили ножом.

С тех пор, как «Престол Роз» забрал её из моего дома, я о ней ничего не слышала. Но это нормально, потому что я не могла представить свою жизнь без этого поступка. Я лишь надеялась, что, спасая её, не вытащила из одной беды в другую.

Теперь мне нужно было узнать и про этого парня. Я засунула пальто под мышку и толкнула двери в Y4.

ГЛАВА 4

Днём в Y4 всегда было шумно.

Я кралась вдоль края полукруглого сестринского поста, мимо коек интенсивной терапии — обычно мы использовали их для дневных пациентов — в сторону коридора «загона для оборотней», откуда доносились крики. Я просто хотела на мгновение заглянуть и посмотреть на мониторы — вот и всё.

Незнакомец лежал в первой палате, и аппаратуру было видно лучше, чем пациента. Монитор с показателями жизнедеятельности свисал с потолка, рядом с кроватью стоял аппарат ИВЛ, а вокруг — стойки с инфузионными насосами, подающими лекарства. Они даже достали аппарат для нагнетания крови под высоким давлением: он сдавливал мешки с кровью, словно раздавленные виноградины, чтобы быстро перекачивать содержимое в капельницы.

Вокруг незнакомца суетились люди. Он был накрыт синей простынёй, пока врачи пытались провести какие-то стерильные манипуляции, чтобы зашить раны. Когда врач отодвигался, я замечала запястье, прикованное кожаным наручником к раме кровати. А когда медсестра отходила от его головы, становилось видно, что на нём теперь ошейник — чтобы защитить шею. Изо рта торчала эндотрахеальная трубка с титановым наконечником — пластик здесь не годился, наши пациенты перекусывали его пополам. Трубки, подведённые к ней, шли к аппарату ИВЛ.

На подвешенных пакетах с лекарствами висели красные предупреждающие наклейки. Мы поддерживали давление пациента комбинацией переливаний и лекарств, так что цифры на мониторе сейчас были реальными, но организм сам их не поддерживал. Нельзя вечно пичкать человека лекарствами, как и бесконечно вливать кровь сквозь решето.

У кровати другая медсестра держала наготове шприц-ружье с транквилизатором, целясь в пациента — на случай, если он снова начнёт обращение.

Старшая медсестра дневной смены заметила меня, выходя из палаты:

— Ты будешь помогать или так и простоишь?

Я резко и энергично замотала головой:

— Я просто… нет.

Она прищурилась:

— Чарльз звонил — ты была с ним? — Я кивнула. — Что случилось?

— Сбил и уехал, — так сказал полицейский, я бы и не подумала, по крайней мере, сначала. — Его нужно оформить как «Нет данных». Кто-то сделал это с ним.

«Нет данных» — так мы защищали пациентов, пострадавших от насилия: людей, которых нужно было спрятать на случай, если вслед за ними в больницу явится ещё больше насилия.

Из палаты донёсся приглушённый рёв, и все врачи и медсестры в халатах отпрыгнули назад. Пациент забился в кровати, но кожаные ремни крепко его удерживали.

— Всем отойти! — Медсестра с ружьем шагнула ближе, и медперсонал прервал свои действия, давая ей возможность сделать укол. Другие медсестры бросились к насосам и увеличили подачу седативных препаратов. Наступила напряженная пятисекундная тишина, пока персонал ждал, чтобы убедиться, что можно безопасно продолжить.

— Вы же оформите его как «Нет данных», да? — нарушила я молчание.

— Да, конечно, — ответила старшая медсестра, не отрывая взгляда от происходящего в палате. Так и должно было быть.

Я попятилась по коридору. Медсестра, дежурившая за главным постом, подняла глаза от монитора и узнала меня.

— Он выживет? — спросила она.

Если он настолько зол, что сопротивляется, значит, возможно, он достаточно зол, чтобы выжить.

— Поживём — увидим, — ответила я.

Я бегом бросилась к своей машине, чувствуя, как холод пробирает до икр. Тонкая хлопковая ткань костюма не спасала ни от холода, ни от потери тепла — к тому моменту, как я добралась до своего маленького «Шевроле», я уже замёрзла. Я завела двигатель и врубила обогрев, протянув голые руки к дефлекторам, словно в молитве. Когда я немного отогрелась и смогла управлять машиной, я поехала домой, мимо места аварии. Другие ничего не подозревающие автомобили проезжали прямо по крови незнакомца, но я — нет. Я перестроилась в другой ряд.

К моменту, когда я добралась домой, мне стало тепло, но я чувствовала себя отвратительно. Того поверхностного умывания в раковине в туалете больницы явно было недостаточно. Я ощущала пот, грязь и, конечно же, кровь — я была уверена, что они всё ещё там, глубоко в порах. К чёрту ванну с отбеливателем — если бы мне когда-нибудь платили нормально, я бы установила душ с хлоргексидином.

Я припарковалась рядом с домом, забежала внутрь и заперла дверь. Моя сиамская кошка Минни подошла ко мне поприветствовать. Она обнюхала меня и разочарованно заорала — она знала, что я общалась с собаками.

— Знаю, знаю, — сказала я.

Пока я стаскивала с себя одежду, из CD-проигрывателя дедушки донёсся щебет немецкого языка. Он находился на барной стойке у кухонной столешницы.

— И ты туда же, — вздохнула я. Уже давно он со мной не разговаривал, да и я никогда не понимала, что он говорит. Я подобрала его у одного пациента — или, скорее, он выбрал меня — и он говорил только по-немецки, а я не знала этого языка. Он жил в CD-проигрывателе без диска и батареек. Я не хотела называть его призраком… но и не знала, кем ещё он мог быть. Обычно я понимала его настроение по тону. Сегодня он звучал так, будто у меня проблемы.

— Я тоже по тебе скучала, Дедушка, — я похлопала по проигрывателю. Крышка сидела криво, но целостность конструкции была не важна. Он произнёс что-то резкое, и индикатор питания загорелся жёлтым.

— Я ничего плохого не сделала, честно, — сказала я, бросая халат и форму в мешок для мусора. Я останусь без хорошего бюстгальтера, пока всё не постираю, чёрт возьми — но стирка может подождать, пока я не приму душ.

Я зашла в ванную и включила душ на самый горячий, проверяя рукой температуру воды. Оказавшись под струями, я немного успокоилась. Я сосредоточилась на том, чтобы отмыть себя дочиста — каждую частичку тела, тщательнее, чем обычно.

Выйдя из душа, розовая и влажная, я почувствовала, как из-под двери тянет ледяным воздухом, перебивая влажное тепло ванной комнаты. К тому же я снова услышала, как Дедушка разговаривает сам с собой за дверью, и звучит он крайне недовольно. Стоял декабрь, и я точно не оставляла окна открытыми…

Прежняя Эди наивно бы вышла в гостиную, гадая, что случилось, но новая Эди потуже затянула халат, схватила вантуз, держа его как дубинку, и прислушалась, прежде чем открыть дверь.

ГЛАВА 5

Моя квартира была маленькой. Ванная находилась напротив спальни. Я тихо открыла дверь и заглянула в тёмную комнату — и тут услышала, что в гостиной кто-то разговаривает.

— Ну правда, что ты несёшь, — произнёс женский голос. Затем последовали немецкие ругательства.

Я бросилась по коридору и ворвалась в гостиную, занеся вантуз над головой.

— Кто здесь?!

В тусклом свете настольной лампы я разглядела молодую светловолосую девушку, стоявшую на коленях возле дивана. Мне потребовалась секунда, чтобы её узнать: Анна выглядела куда старше, чем десять дней назад. В песнях поют про «сладкий шестнадцатилетний» возраст, но разве хоть одна шестнадцатилетняя девушка так о себе думает? Она играла с Минни в перетягивание ленточки. Перевела взгляд с вантуза на меня и улыбнулась, показав крошечные треугольнички клыков.

Она выглядела почти как человек — потому что отчасти им и была. Анна была живым вампиром: ребёнком двух родителей-дневных, природным феноменом, девочкой, чью жизнь я помогла спасти.