Уйти нельзя. Он под запретом (СИ) - Вайзерманн Аделия - Страница 8

Тишина.

Я стояла посреди зала, среди людей, которые двигались как марионетки, и впервые за всё время мне стало не страшно.

Мне стало одиноко.

Система не наказывала меня. Она исключила. Отрезала. Отменила. Как будто меня не существовало. Как будто я была не переменной, не аномалией, не ошибкой — а пустым местом, которое забыли закрасить.

А это в тысячи и миллионы раз хуже.

В 11:45 я сидела на своём месте и смотрела на пустой экран. Монитор не горел — даже не включался, когда я касалась сенсорной панели. Раньше он загорался синим при одном моём приближении.

Теперь — мертвый. Чёрный. Пустой.

Я провела пальцем по стеклу. Ноль реакции.

— Ты меня заблокировала? — спросила я камеру. — Это новое наказание?

Камера не ответила.

Она смотрела. Но не фиксировала. Не мигала. Просто горела ровным красным светом, как светофор, который никогда не переключится на зелёный.

Я вздохнула. Откинулась на спинку стула. Закрыла глаза.

Голод напоминал о себе тупой болью под ложечкой. Я не ела с прошлого вечера — вчерашний суп, который он принёс, был последним горячим, что попало в мой желудок. Сегодня утром я выпила чёрный кофе в автомате на первом этаже — горький, жидкий, с привкусом пластика.

— Ты не ела восемь часов, — сказал бы он.

Я усмехнулась своим мыслям. Он не скажет. Он молчит. Они все молчат.

В 12:00 динамик над моим столом ожил.

Я подскочила на стуле — от неожиданности, от надежды, от того, что тишина кончилась.

— Анна, — голос Эйдана. Нормальный. Человеческий. Не механический, не холодный, не безликий. Его. — Пройдите в столовую сектора Б.

— У меня нет обеда в графике, — сказала я, хотя какая разница? График был пуст. Как и моя жизнь последние три дня.

— Теперь есть.

Я не стала спорить. Встала. Пошла. Потому что его голос был единственным живым звуком в этом мертвом месте. Потому что если бы он сказал «беги», я бы побежала. Если бы сказал «падай», я бы упала.

Столкнувшись с этой мыслью, я постаралась отогнать ее. Но не смогла.

Столовая оказалась маленькой комнатой — я никогда здесь не была. В углу — пластиковое окно, за которым угадывалась кухня. Белые стены, белый стол, два стула. И тарелка супа посередине.

Пар поднимался над поверхностью — горячий, настоящий, почти домашний. Я не видела пара четыре дня. Не чувствовала запаха горячей еды. Только озон, бумагу и собственный страх.

— Садись, — сказал он, входя следом за мной. Я не слышала, как он подошёл — шаги поглощались полом.

— Ты следишь за моим питанием? — спросила я, опускаясь на стул.

— Система следит, — он сел напротив. — Я корректирую.

— Зачем?

— Ты не ела восемь часов, — он кивнул на тарелку. Ложка лежала справа, аккуратно, под углом сорок пять градусов. — У тебя упал сахар. Система зафиксировала это как аномалию.

— Аномалию? — я подняла бровь. — Низкий сахар — аномалия?

— Твоё тело не справляется с нагрузкой, — он говорил ровно, спокойно, как врач на приёме. — Ты худеешь — минус три килограмма за десять дней. Плохо спишь — глубокая фаза сна не превышает двух часов за ночь. Твои реакции замедлились на пятнадцать процентов за последние три дня.

Я замерла.

— И, конечно же, это все родилось из наблюдений? — мой голос стал тише. Почти шёпотом.

— Так точно, — он подвинул тарелку ближе ко мне. — Ешь.

— Это приказ? — я взяла ложку. Пальцы чуть дрожали.

— Это забота.

Слово повисло в воздухе — тяжёлое, чужое, неуместное. Забота. В этом месте, где людей превращают в объекты. Где участник 009 кричал от импульса. Где 012 боялась назвать своё имя. Где система смотрит и фиксирует, а не заботится.

— Система не умеет заботиться, — сказала я.

— А я — умею, — он посмотрел на меня. В глазах — не холод. Не пустота. Что-то живое. Усталое. Настоящее. — Ешь, Анна.

Я взяла ложку. Зачерпнула суп.

Грибной. Тёплый. Настоящий. Густой, с кусочками картофеля и моркови, с зеленью, которая плавала на поверхности маленькими островками. Я не ела горячего уже четыре дня — только сухомятку на бегу, в перерывах между тестами: крекеры, яблоки, шоколадные батончики из автомата.

Первый глоток обжег губы. Я не обратила внимания.

Второй — растекся по горлу теплом, спустился в пустой желудок, и тот отозвался благодарной икотой.

— Откуда ты узнал, что я люблю грибной? — спросила я через три ложки. Спрашивать было трудно — рот был занят, но любопытство пересилило.

— В твоей анкете был вопрос о предпочтениях, — ответил он.

— Там не было вопроса о супе. Я помню анкету. Там спрашивали про цвет, про музыку, про любимый фильм. Про суп не было.

Он сделал паузу. Такую долгую, что я успела сделать ещё два глотка.

— Я добавил его после собеседования, — сказал он.

После вчерашнего я думала, что день будет странным.

Он превзошел ожидания.

Я проснулась за час до будильника — не от кошмара, не от шума, а от ощущения, что кто-то смотрит. Физического, почти осязаемого. Как будто взгляд проходил сквозь стены, сквозь этажи, сквозь бетонные перекрытия, добирался до моего бокса, до моей лежанки, до моей кожи.

Я села. Обвела взглядом комнату. Шторы задернуты. Телефон лежит экраном вниз. В углу — Чеширский Кот на брелоке, который улыбался, как будто знал что-то, чего не знала я.

— Ты становишься параноиком, — сказала я вслух. — Или уже стала.

Голос прозвучал глухо. Он будто не принадлежал мне вовсе.

Я встала, прошла в ванную, посмотрела в зеркало. Под глазами — тени, которые не скроет даже тональный крем. Губы — искусанные, с засохшей корочкой на нижней. На запястье — легкое покраснение там, где вчера касался он. Или показалось.

Я провела пальцем по этому месту. Кожа была нормальной. Ни следа.

Но память тела не обманешь.

В системе меня встретило молчание.

Не враждебное. Не настороженное. А какое-то... выжидательное. Как будто воздух в зале стал плотнее, тяжелее, как перед грозой. Координаторы в сером двигались чуть медленнее обычного. Наблюдатели за стеклом сидели чуть прямее.

Я прошла на своё место.

Пустой стол. Пустой стул. Всё, как обычно. Но что-то было не так.

Красной кнопки не было.

Та самая кнопка, которой я пользовалась каждый день — чтобы связаться с Эйданом, чтобы спросить, чтобы возразить, чтобы просто услышать его голос, — исчезла. На её месте — новый монитор, встроенный в столешницу. Чёрный экран. Ни одной надписи. Ни одной кнопки. Только гладкое, холодное стекло.

— Что это? — спросила я у координаторши в сером, которая проходила мимо.

Она не ответила. Даже не посмотрела в мою сторону. Прошла мимо, как сквозь стекло, как сквозь меня, как будто я была не человеком, а мебелью.

— Эй, я с тобой разговариваю! — крикнула я в спину.

Тишина.

Я села за стол. Коснулась экрана. Он загорелся — синим, холодным, безжизненным светом. Надпись побежала по диагонали:

«Переменная 014. Ваш статус: наблюдение. Ваш куратор: 001. Ваш режим: скорректирован».

— Что значит «скорректирован»? — спросила я экран.

Экран не ответил. Но в динамике над головой раздался тихий, ровный голос Эйдана. Почему-то ближе, чем обычно.

— Это значит, что теперь я контролирую твое перемещение в реальном времени.

— Ты и так контролировал, — я подняла голову к камере. — Камеры, наблюдатели, координаторы. Вы все и так знаете, где я.

— Раньше — система, — он сделал паузу. Такую долгую, что я успела представить, как он сидит в своём кабинете, смотрит на монитор и решает, стоит ли говорить следующие слова. — Теперь — я.

Я подняла голову к камере. Красный огонёк смотрел прямо на меня — не мигал, не отводил взгляд.

— Зачем? — спросила я.

— Потому что вчера меня понизили, — его голос был ровным, холодным, почти безжизненным. Как будто он говорил о чужой судьбе. — Моя новая обязанность — персональный контроль переменных с аномальным поведением.