Партизан. Отряд (СИ) - Муха Руслан - Страница 9

Мартын, стоявший рядом с топором, укоризненно покачал головой.

Когда горы чистого мяса были готовы, встал вопрос погрузки. Впереди был целый день пути до лагеря.

— Мартын, Игнат, рубите папоротник и крапиву, да побольше! — скомандовал я.

Мы густо выстелили дно телеги жгучей зеленью, плотно уложили куски мяса, а сверху снова накрыли толстым слоем лопухов, крапивы и еловых веток. Только так можно было создать «подушку», которая убережет добычу от мух и солнца. Телега тяжело осела, но должна была выдержать.

Руки и одежда слиплись от подсыхающей крови, кожу стянуло так, что чесалось все тело. Отмываться здесь было нечем, но я помнил, что по нашему маршруту, примерно в получасе хода, есть ручей. Там и приведем себя в порядок.

Я поднял взгляд к старым соснам. Там, среди темных веток, угадывался изящный силуэт Лизы. Я спиной чувствовал ее внимательный взгляд всё то время, пока мы возились в этой крови. И сейчас, когда наши взгляды на мгновение встретились сквозь листву. В этом безмолвном зрительном контакте промелькнуло что-то теплое, сокровенное, понятное только нам двоим — та невидимая нить, которая с каждым днем связывала нас всё крепче. Я коротко махнул ей рукой, подавая знак спускаться.

— Заканчиваем, — я окинул взглядом нашу процессию. — Собираемся и выдвигаемся.

Я обернулся к мальчишке, который тихо стоял в сторонке.

— Петька, держи веревку. Теперь ты Занозу ведешь. Справишься? — спросил я.

Малец серьезно кивнул, крепко ухватившись за повод. Коза, словно почувствовав в нем родственную душу, не стала брыкаться и послушно ткнулась мордой ему в плечо.

Но этот час пути до ручья вымотал нас едва ли не больше, чем сама бойня на ферме. Лошаденка, тянувшая телегу, тяжело всхрапывала и косила налитым кровью глазом. Груз был нешуточный. Гора мяса давила на оси, узкие колеса то и дело вязли во влажной лесной подстилке, переваливались через толстые корни сосен.

В какой-то момент правое колесо с чавканьем ухнуло в глубокую, скрытую папоротником рытвину. Лошадь рванула раз, другой, заскользила копытами по сырой земле и жалобно заржала, отказываясь тянуть дальше. Телега встала намертво.

— Приехали, — выдохнул Игнат, утирая пот рукавом. — Так и знал, что не дотащим мы столько! Надо было часть туш там скинуть. Загоним лошадь, и сами тут ляжем.

— Отставить панику, — жестко оборвал я, подходя к застрявшему колесу. — Дотащим. Ни грамма не бросим. Давай, упирайся плечом. Мартын, бери под уздцы, как скомандую — тяни!

Мы с Игнатом навалились на липкий от крови борт. Спину тут же обожгло тяжелым напряжением, сапоги заскользили по влажному мху. Телега нехотя подалась, чавкнула густой грязью, и колесо с хрустом выскочило на твердое.

— Тяжко идет, — мрачно констатировал Мартын, проверяя ось. — Думали, полицаев прирезали — и дело с концом, а тут лес все жилы вытянет. Не всё так просто оказалось.

— Справимся, — процедил я, растирая ноющее плечо. — Главное, не останавливаться.

Мы снова с Игнатом навалились на борт. Поднапрягли что было мочи…

— Давай! — выдохнул я.

Мартын потянул за уздцы, лошадь напряглась и рванула вперед. Телега нехотя подалась, громко чавкнула густой грязью, и колесо, наконец, с хрустом выскочило на твердое.

Солнце пекло нещадно, над телегой с мясом гудел рой мух, а от сладковатого запаха крови, въевшегося в одежду и руки, мутило. Увидев блеснувшую в низине воду, все не сговариваясь ускорили шаг.

Вода оказалась ледяной, сводящей мышцы. Мы жадно умывались, отмывали руки, оттирали ножи. Красные разводы тут же подхватывало и уносило быстрое течение.

Петька сидел на корточках чуть в стороне, ниже по течению. Он уже успел развязать Занозе стянутую веревкой морду, и теперь коза жадно пила воду. Я подошел, присел рядом, зачерпнул горстью воду и плеснул на шею. Надо было как-то разговорить мальчишку, вытащить его из оцепенения, чтобы он поскорее обвыкся среди нас и перестал чувствовать себя чужим.

— Как ты, боец? Ноги не стер? — негромко спросил я.

— Нормально, — так же тихо ответил он, не поднимая глаз от воды.

— Петь, — мягко позвал я. — А как вы с дедом на той ферме оказались?

Мальчишка замер. Рука, гладившая козу по загривку, остановилась.

— Мы из Городца, что под Рогачевом… — тихо начал он, глядя, как вода огибает камни. — Тятька на фронт ушел в первые дни. А мамку… мамку полицаи убили по осени. За то, что хлеб и теплые вещи прятала.

Он шмыгнул носом и продолжил:

— Деда Матвей меня ночью в лес увел. Мы долго по чащобам прятались, а потом под облаву попали. Нас на ферму эту и погнали. Дед сперва хотел вид сделать, что мы чужие. Да только полицай один нас признал. Тятька-то мой до войны председателем был, его все в округе знали.

— И что немцы? — нахмурился я.

— А они сразу смекнули, как деда запугать, — голос мальчика дрогнул, но он упрямо сжал кулаки. — Меня к стенке приставили, автоматы навели. Сказали через переводчика: будешь, старый, на нас работать, скот резать… Меня не будут трогать. Сбежишь или откажешься — пристрелим. Вот деда и гнул спину день и ночь. Всё терпел, чтоб только меня живым оставили.

Петька замолчал на миг, а потом поднял на меня свои не по-детски серьезные глаза:

— А когда вы пришли… Дед мне сразу шепнул: молчи, говорит, что внук мой.

— Это еще зачем? — не понял я.

Петька опустил голову, ковыряя пальцем мокрую землю.

— Не знаю… Он чудной какой-то стал в последние дни. Всё прятался от меня, ногу приволакивал, будто болит сильно. Бледный ходил, потный весь, засыпал на ходу. И глаза какие-то, страшные… Говорил, сил у него больше нет. А тут вы… Деда испугался сильно. Он же на немцев работал. Говорил: вы злые будете, бросите меня в лесу одного, если узнаете, что я его внук. Вот и велел говорить, что я чужой, приблудный. Чтоб вы меня с собой увели… — Мальчишка вдруг судорожно вздохнул, голос его сорвался на тонкий жалкий шепот. — А теперь…. Я теперь совсем один остался.

Я тоже вздохнул, положил руку на его худенькое плечо и крепко сжал. Я молчал. Да и какие тут нужны слова? Война безжалостным катком прошлась по этой маленькой жизни, оставив только пустоту.

— Ты теперь не один, Петька, — твердо сказал я. — У тебя мы есть. Пошли. Нам еще топать и топать.

Петька всхлипнул, торопливо вытер грязным кулаком набежавшие слезы и судорожно кивнул. Он подошел к козе, замотал ей морду тряпицей, и мы двинулись в путь.

Дорога вымотала нас окончательно. Мы шли молча, экономя каждую каплю сил. Телега тяжело скрипела на ухабах, солнце медленно катилось к закату, окрашивая верхушки сосен в багровые тона. Ноги налились свинцом, плечи ныли от лямок винтовок. Казалось, этому зеленому лабиринту не будет конца.

И только когда лес расступился, и в сгущающихся сумерках показались знакомые очертания густой длинной стены Малинника, я позволил себе выдохнуть. Наконец дошли.

Жлобинский район

31 мая 1942 года

Я остановился и молча вскинул руку, приказывая остальным замереть. Игнат тут же устало навалился на край телеги, тяжело выдохнул. Мартын смахнул пот со лба и мрачно окинул взглядом сплошную стену колючего кустарника, преграждавшую путь. Петька, все еще не понимая, куда мы пришли, растерянно косился на меня, намертво вцепившись в веревку своей упирающейся козы.

Лиза тихо подошла к задку телеги и принялась поправлять пушистую еловую лапу, которой мы заметали колеи на лесной дороге, проверяя, надежно ли она привязана.

Я прищурился, вглядываясь в густые сумерки Малинника. Дозорных не видать. То ли расслабились, то ли спрятались так, что и не разглядеть. Но по идее, нас уже должны были заметить. Я сложил ладони лодочкой и издал два коротких, чуть гортанных свиста — условный сигнал, подражающий крику ночной птицы.

Спустя пару секунд из-за непролазной стены колючек донесся ответный тихий звук. Ветки внизу бесшумно раздвинулись.