Ювелиръ. 1812. Париж (СИ) - Гросов Виктор - Страница 6

Его мамелюк сидел боком, руки стянуты так, чтобы только балансировать на толчках. Иван намотал конец поводка к своему креслу. Стоило фанатику дернуться в сторону хозяина, как Ваня рывком впечатывал его обратно в борт. Стрелец на задней ступеньке сторожил мамелюка, держа палец на спусковой скобе карабина, но то и дело косил глаза на императора.

Позади, у тракта с рухнувшей сосной, кипел бой. До нас долетал отрывистый лай команд, грохот и работа нашей пневматики — часть стрелков прикрывала отход.

Снаружи, по левому борту, шагал Лукьян. По уму упрямцу следовало держать внешний радиус, сканируя кусты, а он маниакально лип к моему борту. Отбитые ребра мешали ему дышать, он сипел. Я поймал его взгляд и зло мотнул головой: оттянись на фланг! Юноша послушно сделал полшага в сторону и продолжил идти. Убью дурака, если, конечно, благодаря этому упрямству сам останусь жив.

Бонапарт молчал, правда умудрялся хладнокровно сканировать диспозицию: Ивана у рычагов, стрельца, мои руки на трости, тень Лукьяна за бортом. Ярость, полыхавшую в его глазах у кареты, император задвинул подальше. Пистолет потерян, верный пес на поводке, гвардия отрезана.

— Вы делаете хорошую работу, — небрежно бросил он по-французски.

Я скользнул взглядом по кожаным путам на его запястьях, затем поднял глаза:

— Я бы назвал ее красивой.

Да, не удержать мне все же радость от того что получилось. Император чуть склонил голову.

— Красивую… Даже не знаю. Главное, чтобы она была полезной. В Париже лучше понимают такие вещи, чем в Петербурге.

Я промолчал, «Аврора» перевалилась через корневище, меня швырнуло в сторону. Бонапарт удержал равновесие, даже не дернувшись. Даже в кандалах он сохранял грацию.

— Я дам вам мастерскую, хоть весь Версаль, — произнес он довольно тихо. — Людей, металл, лучшие камни, печи. И конечно полную защиту.

Говорил он так, словно по-хозяйски распоряжался будущим ценного специалиста. Сумму он назвал чуть позже, как бы вскользь. Астрономическую, с шестью французскими нулями. Даже залакировал предложением титула.

Я отвернулся, вглядываясь в просеку.

Звон монет пролетел мимо ушей, мишура титулов тоже. Но обещание мастерской и даже Версаля…

Воображение нарисовало современный верстак под идеальным светом, наборы швейцарских штихелей, жаркие горны, толковых подмастерьев, чистую эмаль без песка и серебро без примесей. Вся Европа работала бы на качество этой мастерской. Я мог бы получить место, где я снова стану создавать красоту ради искусства, а не клепать железо, от которого на другом конце поляны люди падают с пробитыми черепами.

Меня тянуло не к этому коротышке в грязном сюртуке, меня ломало от тоски по нормальной работе, которую он так мастерски мне нарисовал.

Паскудное чувство. Дешевый подкуп можно легко отсечь. А вот когда тебе предлагают вернуть душу — это как выдирать из-под ногтя ржавый гвоздь. Я вдруг осознал, как же я устал от этой бойни. От грязи, крови, шифрованных донесений, перебитых рук и вечного превращения таланта в орудие убийства. Эта призрачная мастерская в Париже на долю секунды предательски дернуло сердце к приманке.

Император этот миг уловил.

— Во Франции вы станете Именем, — припечатал он. — Я умею ценить тех, кто способен создавать новое.

Услышав голос хозяина, Рустам дернулся, но Иван укоротил поводок. Стрелец на подножке клацнул затвором карабина. Смысла французских фраз он не понимал, но тон уловил.

Я едва не сорвался в жалкую проповедь про то, что его хваленая мастерская — лишь позолоченная клетка; про то, что он сам перешел Неман и развязал эту бойню. Все эти фразы выстроились в голове, как парадные полки на смотре. Но я сдержался.

Выждав пару секунд, пока колеса прогрохочут по корням, Бонапарт сменил пластинку, перешел в наступление.

— Тогда подумайте о тех, кто стоит за вашей спиной, — голос стал более вкрадчивым. — За такими игрушками всегда прячутся деньги, механики. Тот человек, что сдерживает мою гвардию. И тот ваш скоморох в французском мундире.

Он не знал имен, но оттого угроза звучала страшнее. Император умел бить по площадям. Вернувшись к своим, он начнет распутывать клубок, искать поставщиков оптики, баллонов, чехлов, отслеживать потоки ресурсов. Вырвет одного — тот сдаст остальных.

— Я найду их, — припечатал Бонапарт. — И каждый из них заплатит за эту прогулку.

Вот теперь я повернулся к нему. В какой-то момент он был на краю пропасти, в которую я отправил бы его. Ведь достаточно показать мертвое тело Бонапарта и все закончится. Ведь не обязательно ему сохранять жизнь.

В этот момент иллюзия светлой мастерской сгорела дотла, перед глазами встали Варвара над гроссбухами, Воронцов, Юсупов, да тот же Сперанский. Все те, кого этот человек пустит в расход за то, что они вытащили меня с этой просеки.

Я наклонился вперед и процедил так, чтобы слышал только он:

— Четыре года назад у вас был шанс свернуть с этой дороги. Теперь такой шанс получили мы.

И заткнулся.

Император сверлил меня взглядом. Ни один мускул не дрогнул на его лице, только губы сжались в тонкую линию. Он прекратил торги, видать понял, что меня можно соблазнять верстаком, а вот угрожать не выйдет.

Он отвел взгляд, уставившись на разбитую колею. Пока у этого человека варил котелок, он оставался опасен даже в кандалах.

Просека вывела нас к крутому спуску. Земля раскисла, колеи просели, повсюду торчали скользкие корни.

Колонна втянулась на лесную тропу. На штабной карте эта кишка выглядела жалко, эдакая тонюсенькая ниточка от брода к низине, затем крутой сброс высоты к старой гати, по которой крестьяне таскали дрова да уголь. Помнится, Фигнер вытряс душу из местных проводников, пытаясь выяснить проходимость. Один клялся, что весной тут тонут по самые ступицы, второй божился, что в сухую погоду лесовики гоняют без проблем. Я тогда вслушивался в их брехню, высчитывая габариты колеи и зазоры между стволами, и думал только о французах. На широком тракте они бы развернули кавалерию и организовали бы грамотный бой. А здесь им придется мешать самим себе.

Проблема была в том, что эта же кишка теперь держала за горло нас самих.

Иван виртуозно стащил головную «Аврору». Я мотал головой от Наполеона к тылам колонны. Следом за нами по склону сползали стрелки, несли баллоны, шла тяжелая телегу со снаряжением, бросить которую мы не имели права.

Сверху раздался истеричный вопль. Грузовая телега ввалилась на спуск. Возчик сдуру рванул вожжи, коренники заскользили по мокрой глине, бойцы у борта попытались удержать махину плечами. Тщетно, с мерзким звуком заднюю ступицу вывернуло наизнанку. Возчик заорал, осаживая коней вправо, мужики навалились на борт, но телега сложилась поперек прохода. Сверху сорвался ящик, ударил стрелка по голени. Тот култышкой свалился в грязь, но тут же вцепился во второй ящик, не давая ему уйти следом.

— Стопори! — рявкнул Толстой.

Граф оказался в самом эпицентре бардака с перекошенным от злости лицом. Ему наверняка хотелось торчать у кареты с Наполеоном не меньше моего, но он сейчас был нужнее у этой треклятой телеги.

Мужики бросились к повозке. Месили грязь до колен, матерились, толкались.

Пальба и крики со стороны завала нарастали. Французы очухались, они поливали свинцом любые шевелящиеся кусты, пытаясь протолкнуть пехоту к канаве. Наши редко огрызались. Баллоны пустели, стрелки не пытались выиграть бой, ведь по сути они покупали нам жалкие минуты на скорейший прорыв к своим.

Наполеон хладнокровно изучал сломанную повозку. Ему хватило одного взгляда, чтобы оценить диспозицию: барахтающиеся в грязи люди, заблокированная кишка просеки. Он уже видел, где порвется наш план.

Граф скатился по склону, чтобы контролировать и телегу, и завал.

— Вагу под ось, живо! За передок рви, не за борт, идиоты! Рыжий, бросай скобы, вяжи ремни! Пахомов, держи левый фланг!

Лукьяна граф переместил от меня куда подальше, воткнул на самое узкое место — прикрывать ремонтников. Он вскинул ружье в сторону завала, но тут же скосил глаза на «Аврору».