Ювелиръ. 1812. Париж (СИ) - Гросов Виктор - Страница 11

Нужно ломать пневматику. Я выученным движением разобрал оружие сквозь боль. Радовало, что вовремя это сделал, так как с каждой секундой движения все заторможеннее становились. Сломать редуктор — пустяк. Еще несколько деталей тоже вполне по силам повредить. А еще я смог часть «втолкнуть» в грязь, завалить комками из-под сапог.

Ну все, Толя, вот и отвоевался ты.

Зато на душе легко. Как-то свободно, я бы сказал. Такое бывает, когда ощущаешь, что совершаешь правильный поступок. Это не патриотизм и не бахвальство. Когда накатывает такая эмоция, кажется, что получаешь умиротворение, эдакое спокойствие в абсолюте. Я ведь знаю, что моя сила в моем ремесле. Моя сила — в правде. Я совершил единственно верное, правильное.

— Благодать, — вырвалось у меня в полушепоте.

Глупая улыбка растынула мою физиономию.

В низине слева мелькнули серые кафтаны.

Отступающая группа? Я собрал остатки сил. Вглядевшись сквозь боль, я заметил, что они идут пригнувшись, тащат раненых. Сзади услышал, как подполз Лукьян.

— Назад иди! — прохрипел я, когда он дополз до меня. — Иди…

Он, не говоря ни слова, сунул грязную тряпку мне под ладонь, с силой вдавив ее в рану.

Лукьян подсунул руки мне под спину и дернул вверх. Боль полоснула такая, что перед глазами взорвалась черная сверхновая. Я мертвой хваткой вцепился в его рукав. Он переждал мой сип, перехватил ниже, под здоровую руку.

— В лес.

— Не дойду.

— До кустов.

Он не спрашивал, просто поволок меня. За спиной группу отступающих кажется накрыли те, кто нас преследовал. Это дало несколько минут Лукьяну и мне.

Лукьян оперся о корень, пытаясь протащить меня дальше. Я шептал ему, чтобы он уходил, но упрямец не слушал меня.

В этот момент гвардейцы дали залп по кустам, били наугад, прочесывая подлесок.

Пуля с визгом вгрызлась в дерево прямо над нами. Щепа брызнула веером. Лукьян дернулся, сапог поехал по склизкому корню. Он плашмя упал, рука выскользнула.

Он завалился набок.

— Лукьян!

Молчание.

Я дернулся к нему, бок полыхнул адским огнем, но мне было плевать. Юноша лежал лицом в грязи, пальцы судорожно скребли мох. Я перевернул его на спину, чуть не теряя сознание.

На виске набухала рваная рана. Дыхание сорванное, с бульканьем.

Вот же упрямец. Под кафтаном расходилось красное пятно. Не знаю как я смог собрать остатки сил, но левой рукой я выдернул из-за голенища нож. Правая намертво зажимала мой простреленный бок. Подцепил лезвием окровавленную рубаху. Ткань намокла и не поддавалась. Нож соскользнул раз, другой. Я яростно полосонул по ткани сверху вниз.

Грязная рубаха разъехалась.

Я уставился на то, что было под ней.

Вместо волосатой груди юноши грудная клетка была туго стянута холщовой повязкой. Сквозь грязные бинты проступали формы, которые не скроешь никаким кафтаном.

Я перевел взгляд с окровавленных бинтов на грязное, изможденное лицо, на коротко стриженные волосы и грязно, забористо выматерился:

— Да чтоб тебя…

Глава 6

В сознание меня выдернула чужая ладонь, грубо похлопавшая по щеке.

— Очнулся. Зови капитана, — бросил кто-то по-французски.

Говорил он не со мной. Француз. В голове с трудом провернулась вязкая мысль: я жив. Французы подобрали меня и не добили? Это было паршиво.

Я попытался потянуться к простреленному боку. Запястья стянула грубая веревка, притянутая к поясу. Связали со знанием дела: кровь не пережимает, но амплитуды движений ноль. Пистолет, нож, подсумки, чехол с инструментами — всё обчистили. Осталась только окровавленная рубаха, вонючая тряпка на лбу и адская пульсирующая боль в ребрах, от которой хотелось выть.

С вытьем я решил повременить, бок таких упражнений бы не перенес.

Низкий потолок, закопченная балка. Воняло кровью. Похоже на обычный придорожный сарай, наспех переоборудованный под перевязочную для мясников авангарда.

Слева кто-то сипло стонал, справа надрывно булькал кровью. У двери маячил часовой. Еще один конвойный сидел у стены, не сводя ствола с раненых. Охрана плотная, значит, я им до одури нужен.

Надо мной склонился коновал в засученных по локоть рукавах и перепачканный бурой жижей фартук. Он быстро заговорил.

— Лежать смирно. Бок и голову мы залатали. Дернешься — швы разойдутся.

— Где я? — просипел я по-французски. Во рту стоял медный привкус запекшейся крови.

Коновал прищурился.

— Полевой лазарет Великой Армии.

— Какая честь.

Сарказм пролетел мимо. Еще бы, с раненым спорить — только время терять.

— Пить?

— Да.

Помощник ткнул мне в зубы кружку. Два глотка — и я едва не захлебнулся. Бок взорвался болью, из глаз чуть слезы не брызнули. Врач придавил мое плечо, пережидая спазм.

Отдышавшись, я скосил глаза вниз. Бок стянут тугой повязкой, поверх — корсет из широкого холста. Дырку залатали, иначе я бы уже обсуждал с апостолом Петром дизайн райских врат. На темени тоже пульсировал бинт. Это явно не пуля у корня. Добавили потом — прикладом или сапогом.

Я скосил глаза вправо. И сердце пропустило удар.

На соседней охапке соломы лежала Таня в изгвазданном грязью лукьяновском кафтане. Ворот и правое плечо разрезаны. Слава Богу, раздевать ее французы не стали — повязку накладывали на висок и плечо. Тугую перевязь, стягивающую грудь, пока приняли за обычный солдатский бандаж или просто не стали лезть. Лицо серое, дыхание поверхностное, но грудная клетка вздымается.

Жива.

Я едва не выдохнул ее имя, но вовремя прикусил язык.

Лепила перехватил мой взгляд.

— Твой человек?

— Солдат, — сухо бросил я.

— Молод слишком.

— Солдат.

Врач пожал плечами и вернулся к миске с водой. Поверил или нет — плевать. Чем дольше Таня останется безымянным русским рекрутом, тем больше у нее шансов выжить.

У расшатанного стола обнаружился офицер в запыленном мундире. Я сначала принял его за раненого, но нет — цел, только сапоги в крови. Капитан брезгливо перебирал мой походный чехол. Отвертки, кусачки, моток проволоки. Он их рассматривал как следователь, который нашел орудие убийства.

— Он говорит по-французски, — бросил врач офицеру. — И вполне сносно. Дворянин, наверное.

Капитан подошел ко мне. Часовой у двери вытянулся.

— Имя?

— Григорий.

— Полностью.

Я перевел взгляд на чехол в его руках. Рядом на столе валялся кусок проволоки и деталь от снайперской винтовки. Я еле сдержал победную улыбку — не нашли само оружие, получилось «закопать» в грязи.

Офицер брезгливо приподнял резец двумя пальцами.

— Занятные игрушки для простого солдата.

— У русского солдата и не такое барахло бывает.

— Вас называют Саламандра.

Вот и всё, Толя. Кабацкие байки и треп стали материалом для допроса.

Я промолчал.

Француз безэмоционально, что немного бесило:

— Странные бездымные ружья. Железная повозка без лошадей. Вы понимаете, сударь, почему этот коновал получил приказ вытащить вас с того света?

Я понимал. О, я отлично понимал.

Для них я был ключом. Такие языки берегут, сдувают с них пылинки — ровно до начала работы заплечных дел мастеров.

— Понимаю, — процедил я. — Вы жаждете ответов, а я хочу сдохнуть или уснуть. Кажется, наши графики не совпадают.

Мясник в фартуке неодобрительно цокнул языком, лицо капитана окаменело. У французов только что сперли Императора, а какой-то дырявый русский смерд хамит им. Офицера окликнули, видимо, что-то срочное.

— Разговор мы продолжим, — пообещал офицер. — Постарайтесь до него дожить.

Капитан сгреб мои вещи в мешок, бросил врачу «Головой отвечаешь» и вышел.

Я лихорадочно прикидывал расклад. Они еще не знают, как далеко ушла «Аврора». Они связали меня с машиной. Они знают прозвище. Они пока не раскусили Таню.

У стены кто-то заворочался.