Две тещи один сейф и полмешка совести - Леманн Анастасия - Страница 6

— Аникей, — я повесила новый ключ на шею, к крестику, и цепочка легла на своё место, как влитая, — Аникей, Ефросинья Гавриловна, лежит спокойно. Он единственный из всех вас знал, что в этой стене. И вам не сказал. Вот и думайте, почему.

Вот тут они притихли обе. По-настоящему, без театра.

Уже в темноте, перед сном, телефон мигнул сообщением от Ефима: «Ну и характер у тебя, Стрежнева. Ладно. Я у Спири, остыну. Люба со мной, накормлена, уроки сделали. Целую». И через минуту второе: «Замок, говорят, поменяла? Быстрая ты».

Говорят. Донесли уже. Интересно, которая из двух: та, что за слухи, или та, что за международное положение?

А я пошла запирать свой режимный объект. Ключ был новенький, ещё в заводской смазке, и до блеска я его натёрла прямо на ходу, подолом фартука, сама не заметив как.

Теперь пускать буду я.

Глава 3.

Грохот я услышала от колодца. Такой, будто в дедовом доме рожала бетономешалка.

Я бросила бидон с молоком на лавку у калитки и влетела в сени. Дверь в кухню была распахнута, из проёма тянуло кирпичной пылью, и в этой пыли, как в дыму сражения, двигались две фигуры.

— Стой, ирод! — орала одна. — Кто тебе разрешил печь трогать?!

— А тебе кто разрешил поленницу разваливать! Я всё видела! Ты под низ смотрела!

— Я дрова ровняла!

— В мае?!

Картина мне открылась такая. Русская печь, дедова гордость, стояла с выломанной заслонкой и разобранным боком: кирпичи, целые и колотые, лежали горкой на полу, рядом валялась кочерга, которой, судя по всему, работали как ломом. У печи, по локоть в саже, стояла моя свекровь. Сердечница. Умирающая. С молотком в руке.

Напротив, в дверях чулана, держала оборону мать с поленом наперевес. За её спиной, в чулане, поленница была разворочена до земли, и под ней, в полу, отчётливо зияло свежее копаное.

— Так, — я не узнала собственный голос. — Обе замерли.

Не замерли. Куда там.

— Алечка! — свекровь всплеснула молотком, и я на всякий случай пригнулась. — Я тебе сейчас всё объясню! Я протапливать стала, а там гудит! В печи! Гудит и простукивает! Я подумала — авария, газы, надо разобрать, пока дом не взлетел!

— У нас печь дровяная. Каким газам там гудеть?

— Болотным! — не сдалась свекровь. — Дом-то у воды!

— Врёт она всё, — мать вышла из чулана, не выпуская полена. — Она ещё вчера вокруг печи круги нарезала. Щупала. Я видела. Она решила, что там второе дно у лежанки, мне Люба сказала, что она в интернете смотрела про тайники в печах!

— А ты! — свекровь ткнула молотком в сторону чулана. — Под поленницей у тебя что, тоже газы?

— А я, — мать выпрямилась и прижала полено к груди, как знамя, — искала кольцо. Обручальное. Уронила ещё на Пасху, оно закатилось.

— На тебе кольцо, Октябрина!

Мать глянула на свою руку, где преспокойно сидело её обручальное кольцо, и не моргнула:

— Второе. Запасное.

— Врёшь и не краснеешь! — ахнула свекровь.

— Это загар, — не повела бровью мать. — И вообще, Фрося, чья бы корова. Ты в чужую печь с молотком влезла. Я хоть копала снаружи, культурно.

— Культурно! Ямы по всему двору, как на полигоне!

— Ямы — это дренаж!

Вот тут меня и прорвало. Наверное, впервые за эти недели по-настоящему.

Я подняла с пола половинку кирпича и грохнула её на стол так, что подпрыгнули чашки.

— Хватит! Обе! Молоток на стол. Полено на пол. Быстро!

И они, что удивительно, послушались. Молоток лёг на стол, полено покатилось к порогу. Стало тихо, только кирпичная пыль оседала в солнечном столбе из окна, медленно, как в церкви.

— Вы что творите, — я говорила уже тихо, и от этого им, кажется, стало страшнее, чем от крика. — Это печь деда. Он её клал два месяца. Кирпич с церкви, глина с того берега, он её ладонями гладил, когда она сохла. Он в ней хлеб пёк, когда бабушки не стало, потому что сказал: дом без хлебного духа сирота. А вы её — кочергой. За три дня до Троицы. Две старухи, которые на его поминках громче всех рыдали.

Мать открыла рот. Закрыла. Свекровь попыталась незаметно вытереть сажу со щеки, размазала шире и стала похожа на провинившегося трубочиста.

— Аля, — мать заговорила первой, и голос у неё был непривычный, без командирских ноток. — Ты не понимаешь. Нам очень надо знать, что в этом доме спрятано. Очень надо.

— Кому «нам»?

— Мне, — мать даже подбородок подняла, как на параде.

— И мне, — эхом откликнулась свекровь.

Они переглянулись с ненавистью старых партнёров, которых угораздило оказаться в одной лодке.

— Зачем?

И вот тут обе замолчали намертво. Как партизанки. Мать смотрела в пол, свекровь в окно, и по этим двум взглядам я поняла одно: причина у каждой своя, но обе причины весят больше, чем моя печь, мой дед и моё мнение вместе взятые.

Дальше выяснять мне не дали. У калитки хлопнула дверца машины, и во двор, сияя свежей рубашкой, вошёл мой муж. С букетом. Пионы, крупные, бордовые: он покупал такие на каждое примирение, у него это было отработано, как замена масла.

— Девчонки, я с миром! — начал он с порога и осёкся, увидев сначала гору кирпичей, потом сажу, потом наши лица. — Это... что у вас тут?

— Ремонт, — отчеканила мать.

— Осмотр коммуникаций, — поддержала свекровь.

Ефим посмотрел на разобранную печь взглядом профессионального механика, которому показали двигатель после «сам чинил по ролику», и, надо отдать должное, всё понял правильно. А дальше сделал то, что умел лучше всего на свете.

— Ну, слушайте, — он положил букет на стол, рядом с кирпичом. — Может, это и к лучшему, а? Печь всё равно старая, перекладывать — золотая работа выйдет. Я тут как раз посчитал с одним человеком... Если дом продавать, то печь и разбирать не надо, покупатель всё равно всё снесёт. Получается, мамаши нам даже сэкономили на демонтаже.

Он ещё договаривал это своё «сэкономили на демонтаже», а я уже слышала только звон. Не в ушах. В голове. Тонкий такой звон, с которым лопается последняя ниточка.

— Продавать, — повторила я. — Ты опять про продавать. У тебя жена неделю живёт между двумя землеройками, у тебя тёща с молотком, у тебя печь деда в руинах, и ты приехал с пионами рассказать мне, что они сэкономили?

— Аль, ну я же в смысле...

— Да продать эту рухлядь, и вся недолга! — встряла вдруг свекровь, оживая. — Правильно Ефимушка говорит! И Стеллочка дело говорит: пока целый, продать, а то сгорит ещё, не дай бог, и…

Она поперхнулась на полуслове.

В кухне стало очень тихо. Даже пыль, по-моему, перестала оседать.

— Стеллочка, — я повернулась к свекрови всем корпусом. — Ефросинья Гавриловна. А откуда вы знаете, как её зовут?

Свекровь заметалась взглядом между мной, Ефимом и дверью.

— Так это в чате писали. В сельском. Риелторша, мол, ходит, Стелла.

— В чате писали «женщина в костюме». Я этот чат читаю каждый день. Имени там не было ни разу.

— Значит, Люба сказала.

— Люба её не видела.

— Значит, ты сама и сказала! — свекровь пошла в отказ, как танк через болото, с рёвом и брызгами. — Ты и сказала, а я запомнила! У меня память, слава богу! Я всё помню! Это у твоей матери склероз!

— У меня?! — взвилась мать.

И они сцепились снова, уже друг с другом, с полуоборота. Мать шагнула к свекрови, свекровь отшатнулась, взмахнула рукой, зацепила дверцу буфета — и с верхней полки, где он простоял, сколько я себя помню, поехал бабушкин сервиз.

Я успела к нему на полшага раньше пола. Поймала супницу, поймала блюдо, а чашки — нет. Три чашки, тонкие, в кобальтовую сетку, с золотым ободком, разлетелись по половицам звонко и окончательно.

Стало тихо, второй раз за день.

Бабушку я не застала: она умерла до моего рождения, и всё моё наследство от неё: фотография в горнице да этот сервиз, который дед берёг сорок лет и доставал два раза в год, на её день рождения и на день их свадьбы. Наливал чай в одну чашку, себе в стакан, и сидел с ней вдвоём. Мы не мешали.