Лаки (ЛП) - Стэпли Марисса - Страница 15

Женщина пожала плечами. — Итого сто восемьдесят два доллара, — сказала она, отсчитывая купюры. Вместе с двумястами из кошелька мужчины и сотней, которую ей удалось спрятать от грабителя, у Лаки теперь было почти пятьсот долларов.

Она вышла и встала у ломбарда, снова застёгивая ожерелье — материнское. Найти мать когда-нибудь — от этой мечты она не собиралась отказываться, поняла она. Особенно сейчас, когда как никогда нужна семья, которой у неё нет. Где её искать — Лаки никогда не знала — но не позволит надежде умереть.

Лаки пошла — в сторону железнодорожного вокзала. Если повезёт успеть, она доберётся до Сан-Квентина к утру и войдёт прямиком в то место, куда меньше всего хотела попасть.

Май 1993 года

БЕЛЬВЬЮ, ВАШИНГТОН

Однажды вечером, когда Лаки и Стеф вернулись домой после субботней прогулки с друзьями, Джон и Дарла ругались во дворе. Лаки замерла. Вдруг Дарла узнала правду? — Может, лучше вернёмся, — сказала Лаки. — Дадим им минуту…

— Ни за что. Уже совсем темно. Меня посадят под домашний арест.

— Да, — сказала Лаки, не двигаясь от калитки. — Но…

Голос отца взлетел в темноте. — Она моя дочь, и я решаю, к какому врачу ей ходить. У неё есть плановый приём через две недели, я отвезу её, и тебе, Дарла, не нужно волноваться…

— Я беспокоюсь не о том, что вы с Энди куда-то поедете, Вирджил! Я беспокоюсь об Энди! Её надо наблюдать чаще, чем раз в несколько месяцев, и у врача в другом штате. Я готова оплатить. Вам не нужно думать о деньгах. Вы здесь теперь — я хочу о вас заботиться, о вас обоих. Почему вы не позволяете мне?

Тишина. Стрекот сверчков. Стук двери — Лаки поняла, что это задняя дверь дома. Отец, судя по всему, закончил разговор. В темноте Дарла сидела на крыльце одна, низко опустив голову.

— Он иногда бывает таким придурком, — сказала Лаки Стеф, держась за калитку, будто если отпустить — упадёт назад. Она уже чувствовала, как всё ускользает. Она думала, что, может, они уедут этой же ночью — отец разбудит её, и они тихо исчезнут. На глаза навернулись слёзы, когда она посмотрела на Стеф. — Прости.

— За что? Ты ничего плохого не сделала, — сказала Стеф, беря её за руку. — Знаю, папа говорит, что всё в порядке, но ты, наверное, иногда так боишься — боишься, что всё просто…

— Рассыплется, — прошептала Лаки. — Да. Боюсь. Боюсь, что ничего не смогу с этим поделать.

— Нужно позволить нам о тебе заботиться. Мы теперь семья. Ты разве не думаешь, что мы были предназначены судьбой встретиться? — Стеф обожала сейчас это слово — судьба. Но нет, это была не судьба. Это было невезение. Лаки знала — Стеф нет. И это вдруг легло между ними, как клин — такой же толстый, как одна из штакетин в заборе. — Мама хочет, чтобы ты сходила к нашему педиатру, — сказала Стеф. — Она просила меня поговорить с тобой об этом, но я пока не решалась. Просто чтобы убедиться, что всё в порядке. Упомяни об этом папе, ладно?

— Ладно, — сказала Лаки — решительно. — Я поговорю с ним прямо сейчас.

Она оставила Стеф стоять и прошла во двор, пройдя мимо Дарлы, сидевшей в темноте. Потом на секунду остановилась и обернулась. Она увидела, как Дарла смотрит на неё — с открытым, ждущим взглядом. Ничего не знает, ни о чём не подозревает.

— Ты в порядке, Энди? Хочешь поговорить? Иди, посиди со мной.

— Мне нужно поговорить с папой, — сказала Лаки и отвернулась.

Она нашла его в спальне, сидевшим на своём краю кровати. — Слушай, малышка, я хотел остаться здесь подольше, хотел это для тебя — но что-то начинает немного…

— Просто отведи меня к педиатру. Он осмотрит меня и найдёт в полном здравии, без признаков болезни — что совершенно верно, правдиво и чудесно. Они будут так рады. И тогда мы останемся. Может, навсегда. Пожалуйста, папа? Я правда этого хочу.

— Ты не понимаешь, — сказал он вполголоса. — Это не так просто. Так или иначе, здесь нам не было бы счастья навсегда.

— Почему нет?

— Потому что человеческой природе не свойственно быть довольным. Твоё счастье в конечном счёте всё равно распалось бы — даже если бы ему не угрожало то, что рассыплется из-за всей лжи, которую мы наплели, чтобы оказаться здесь. — Мы. Соучастие. Одна шайка.

— Я всего лишь ребёнок, — сказала она — но слова не прозвучали убедительно. Ей никогда не давали быть просто ребёнком. Вот почему она хотела остаться. Стать ребёнком, который мог бы — может быть, просто может быть — вырасти в обычного человека. Такого, как все. Не вора, не одиннадцатилетнего мошенника.

— Ты немного любишь её, правда? — спросила она. — Дарлу? Так же, как она тебя?

Он выглядел грустно, когда сказал: — Нет. Не могу. Ты же понимаешь, как это бывает с жертвой? — Лаки отказалась кивать. — Я чувствую к ней презрение. За то, что она так доверяет. Когда человек ведётся на такое — с потрохами, — я никогда, никогда не смог бы полюбить такого человека. Ты понимаешь, Лаки.

— Нет.

Только понимала. Сама чувствовала то же самое по отношению к Дарле и иногда, в тёмные, тревожные минуты, — даже по отношению к Стеф. Хотелось тряхнуть её и сказать: Алло, ты не замечаешь? Почему ты всему этому просто веришь?

— Ты мог бы уехать, а я бы осталась, — прошептала она. — Ты мог бы просто… исчезнуть.

Он включил лампу, и она увидела его лицо. Он выглядел грустно, и ей стало стыдно от собственного предложения. — Малышка. Я понимаю, как тебе этого хочется. Но ты правда думаешь, что она относилась бы к тебе так же, если бы я просто исчез? Она смотрела бы на тебя и видела меня.

— Ладно. Неважно. Забудь.

— Ты и я — мы нужны друг другу. Ты же это знаешь.

Лаки сглотнула. Но ком в горле казался постоянным. Что, если ложь оседает внутри и превращается во что-то уродливое? Что, если она и правда заболеет? — Знаю, — сказала она. — Но я просто хочу один год. Один целый год в одном месте — быть Энди. А потом можем уехать.

— Чем дольше остаёмся — тем тяжелее будет.

— Мне всё равно, — сказала Лаки. — Не понимаю, как может быть тяжелее, чем сейчас. Каждый день я жду, что ты скажешь мне, что пора. Мне нужна конечная дата — и достаточно долгая, чтобы я хотя бы чувствовала… хотя бы чувствовала, что это всё по-настоящему было.

В долгой тишине, последовавшей за этим, она была уверена, что он придумывает дюжину отговорок — каждая железная, неоспоримая. Но вместо этого он сказал: — Хорошо. Оставь это мне. Постараюсь.

— Спасибо, — сказала Лаки и вышла из комнаты — чувствуя впервые в жизни, что выиграла в лотерею. И понимая, что этого всё равно окажется мало.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Лаки стояла с раскинутыми руками, пока охранник у высоких ворот с колючей проволокой проводил обыск. Лотерейный билет лежал в кошельке — совершенно невинный.

— Хорошо, вон туда, — сказал охранник, закончив, и Лаки двинулась вперёд вместе с остальными. Она прошла по гравиевой дорожке и скоро оказалась в приёмной, где нужно было во второй раз предъявить удостоверение личности. Она была Сарой Армстронг, племянницей Джона Армстронга. Жила в Сан-Франциско, работала в банке. Это удостоверение она использовала для посещения отца уже десять лет. Он отсидел меньше половины срока.

Охранник взглянул на водительское удостоверение, потом на неё. — Сделали причёску? — Лаки кивнула. — У него есть ещё один посетитель. Только что вошла. Так что вам придётся подождать в зоне ожидания перед комнатой для свиданий, пока не придёт ваша очередь.

Лаки опустилась на треснутый пластиковый стул. Кто навещает отца? Она стиснула зубы от раздражения, пока тянулись минуты.

Почти через час из комнаты для свиданий вышла женщина. Лаки не видела её девять лет. Тёмно-коричневые волосы убраны в низкий короткий хвост, выбриты снизу. Свободные джинсы, майка, рабочие ботинки со стёртыми мысами. Марисоль Рейес. Бывший «деловой партнёр» отца по тому делу, которое и посадило его в тюрьму.