Архив потерянных детей - Луиселли Валерия - Страница 9

А потом мальчику исполнилось десять лет. Мы повели его в хороший ресторан, подарили заказанные им подарки (следуя его императиву «никаких игрушек»). От меня он получил поляроид и несколько кассет к нему, как для цветных, так и черно-белых снимков. Его отец подарил ему походный набор заправского путешественника: швейцарский армейский нож, бинокль, карманный фонарик и маленький компас. По его просьбе мы также согласились немного отступить от намеченного маршрута и провести следующий день, первый в нашей поездке, в Балтиморском национальном аквариуме. Мальчик в школе делал доклад о знаменитой обитательнице аквариума – пятисотфунтовой[17] морской черепахе Калипсо, когда-то лишившейся переднего ласта, и с тех пор только что не бредил этой черепахой.

В вечер накануне отъезда мы с мужем собрали каждый себе по чемодану и детям тоже разрешили самостоятельно уложить вещи для поездки: мальчик упаковал свои, а девочка – свои. Но как только они легли спать, я перетряхнула и перепаковала их чемоданчики. Детей угораздило собрать более чем неподходящие для путешествия вещи. Форменный кошмар имени дюшановского[18] сюра: полный гардероб крохотных одежек для семейки плюшевых мишек, поломанный световой меч, одинокое колесико от роликовых коньков «Роллерблейд», целлофановые пакетики с застежками-стрелками, набитые ненужной пластиковой всячиной. Вместо этих богатств я положила им настоящие, «человеческие» штаны, настоящие юбки, настоящее белье и все прочее, что полагается, – тоже настоящее. Затем мы составили наши четыре чемодана рядком у двери в прихожей, а следом семь коробок и наше с мужем записывающее оборудование.

Покончив со сборами, мы уселись в гостиной и в молчании выкурили одну сигарету на двоих. Я уже нашла, кому сдать нашу квартиру в субаренду, – по крайней мере, следующий месяц ее рассчитывала снимать молодая пара, и теперь наше жилье выглядело больше их, чем нашим. Единственное, на что оказался способен в тот момент мой усталый ум, так это перебирать предшествующие нынешнему переселения с места на место: наш переезд сюда вчетвером четыре года назад; мои и мужа предыдущие бесконечные переселения с квартиры на квартиру; переселения сотен людей и семей, у кого мы брали интервью и чьи голоса записывали на проекте городского звуколандшафта; одиссеи детей-беженцев, чью историю я собиралась задокументировать; и давние, последних чирикауа-апачей, за чьими призраками в погоню вскоре отправится мой муж. Все куда-нибудь уезжают-переезжают, если им так надо, если могут или вынуждены.

И наконец, следующим утром после завтрака мы вымыли последние тарелки и уехали.

В Балтиморский аквариум мы добираемся только после полудня. Мальчик уверенно ведет нас через толпу прямо к главному бассейну, где обитает гигантская черепаха. Велит остановиться и наблюдать, как это прекрасное меланхоличное создание кругами плавает в своем водном пространстве, напоминая душу беременной женщины – такая же зачарованная, отрешенная, застрявшая во времени. Спустя несколько минут девочка замечает, что у черепахи всего один передний плавник.

А где ее вторая ручка? – спрашивает она своего брата, в ужасе округлив глаза.

Этим черепахам для жизни хватает только одного переднего плавника, потому эволюция им один и оставила, это называется дарвинизм, уверенно заявляет мальчик.

Мы не совсем понимаем, продиктованы ли его слова тем, что он вдруг повзрослел и хочет оградить сестру от жестокой правды жизни, или просто на свой ошибочный лад переиначивает теорию эволюции. Скорее всего, последнее. Ну и ладно, мы не будем поправлять его. Табличка на стене, которую можем прочитать все мы, кроме девочки, сообщает, что черепаха потеряла плавник в Лонг-Айлендском проливе, где ее одиннадцать лет назад спасли от гибели.

Одиннадцать… ничего себе, всего на год больше, чем мне! – возбуждено восклицает мальчик, хотя привык сдерживать свои порывы.

Пока я стою у бассейна и разглядываю огромную черепашищу, не могу отделаться от мысли, что она являет собой некую метафору. Но прежде чем я успеваю сообразить, метафору чего, мальчик берет слово и лекторским тоном сообщает нам, что черепахи вида, к которому относится Калипсо, родятся на Восточном побережье и сразу же поодиночке уплывают в Атлантику. Иногда проходит больше десяти лет, прежде чем они возвращаются в прибрежные воды. Черепашата начинают свой путь на востоке, а дальше их подхватывают теплые течения Гольфстрима и уносят на просторы океана. В конечном счете они достигают Саргассова моря, а море, поясняет мальчик, называется так из-за гигантского скопления водорослей саргассум, они плавают на поверхности, но почти неподвижны, потому что их держат в плену круговые морские течения, которые заворачиваются по часовой стрелке.

Я и раньше слышала это слово, саргассум, но до сих пор не знала, что оно означает. У Эзры Паунда есть одна строка, смысла которой я никогда не могла понять до конца, да и названия стихотворения, признаться, не помнила: «Ты и твой разум – наше Саргассово море»[20]. Строка всплывает в памяти, пока мальчик продолжает доклад об этой Калипсо и ее путешествиях по морям Северной Атлантики. И зачем только Паунд упоминает Саргассово море? В бесплодных умствованиях? В пустых мечтаниях? Или это образ кораблей, продирающихся через вековые завалы бессмыслицы? Или это всего лишь метафора человеческого разума, застрявшего в круговоротах напрасных мыслей, неспособного когда-нибудь освободиться от разрушительных стереотипов?

Мы уже собираемся уходить, но сначала мальчик желает сделать свое первое фото подаренным поляроидом. Он ставит меня и мужа перед главным бассейном, повернув спинами к черепахе. Девочка становится рядом с ним – у нее в руках тоже фотоаппарат, только невидимый, – и пока мы стоим замерев, прямые как палки, со смущенными улыбками на лицах, оба они критически оглядывают нас, как будто это мы дети, а они наши родители: