Архив потерянных детей - Луиселли Валерия - Страница 13

Ребенок-беженец – это кто-то, кто все время ожидает.

Но вместо этого я говорю ей, что беженец – это человек, который должен найти себе новый дом. И после, чтобы сгладить разговор и отвлечь ее от тяжелой темы, я пролистываю в своем телефоне плейлист и ставлю режим «воспроизведения в случайном порядке». И мгновенно, словно нас омыло ливнем, все возвращается на круги более беззаботной реальности или нереальности, но, по крайней мере, хотя бы послушной мне:

Кто поет песню с этими фа-фа-фа-фа-фа? – интересуется девочка.

«Токинг Хедз».

А волосы у них на головах были?

Конечно были.

Длинные или короткие?

Короткие.

У нас на исходе бензин. Надо найти съезд с трассы, свернуть к какому-нибудь городишке, говорит мой муж, куда угодно, лишь бы там была заправка. Я вынимаю из бардачка карту и принимаюсь изучать ее.

Когда бездокументные дети-беженцы прибывают через границу, их пропускают через процедуру допроса сотрудником пограничного патруля. На официальном языке это называется «интервью на наличие обоснованных опасений», его цель – определить, имеются ли у ребенка достаточно убедительные причины искать убежища в этой стране. Вопросы всегда более или менее одинаковые:

Зачем вы прибыли на территорию Соединенных Штатов?

Назовите дату, когда вы выехали из своей страны.

Почему вы уехали из своей страны?

Угрожал ли кто-нибудь убить вас?

Боитесь ли вы возвращаться назад в свою страну? Почему?

Я думаю обо всех этих детях, которые, не имея при себе документов, отданные в руки какому-нибудь койоту, пересекают Мексику на крышах железнодорожных вагонов, всеми силенками стараются не свалиться под колеса, не попасть в руки к иммиграционным властям или, того хуже, к наркобаронам, которые превратят их в рабов на маковых плантациях или просто убьют. Если этим детям все же удается добраться до границы, они стараются сдаться властям, а если не встретят пограничный патруль, то пойдут через пустыню. Но даже если встретят пограничника или будут найдены пограничным патрулем, их поместят в места временного содержания и подвергнут допросу:

Зачем вы прибыли на территорию Соединенных Штатов?

Берегись! – ору я, подняв глаза от карты на дорогу. Муж резко выворачивает руль. Машину немного заносит, но он справляется с управлением.

Давай ты будешь смотреть в карту, а за дорогой я уж сам как-нибудь прослежу, говорит мой муж и тыльной стороной ладони утирает пот со лба.

Ладно, отвечаю я. А ничего, что мы чуть было не наскочили на камень, на енота или что это там было?

Иисусе, говорит муж.

Что Иисусе?

Иисусе, бляха-муха, Христе, цедит муж.

Что-что?

Найди уже заправку, вот что.

Выдернувши большой палец изо рта, девочка кряхтит, пыхтит и велит нам прекратить, обрывая нашу бестолковую, психованную, безграмотную перебранку со всей решительностью откуда-то взявшейся цивилизованной манеры высказывать свое фе. Не теряя достоинства, девочка ставит жирную точку в наших взаимных нападках глубоким вздохом, чтобы как следует прочистить горло. Мы как по команде замолкаем. Теперь, уверенная, что всецело завладела нашим молчаливым покаянным вниманием, девочка присовокупляет подстрочным примечанием заключительную рекомендацию, тем самым закругляя свое вмешательство. Иногда она говорит с нами – хотя ей еще не шесть, а только пять лет и она все еще сосет большой палец и по оплошности может намочить постель – с тем устало снисходительным видом, с каким психиатр раздает предписания своим слабоумным пациентам:

Значит, так, папа. Думаю, тебе пора выкурить одну из этих твоих фитюлек. А ты, мама, просто сосредоточься на твоей карте и твоем радио. Окей? Вам обоим хорошо бы шире смотреть на вещи.

Никому не приходит в голову посмотреть на общую, историческую и географическую карту миграционных маршрутов. Большинство людей считают беженцев и мигрантов проблемой их стран. Лишь немногие воспринимают ее как общенациональную данность. В поисках материалов о детском иммиграционном кризисе я нахожу в интернете напечатанную пару лет назад в «Нью-Йорк таймс» статью под названием «Дети на границе». Она написана в форме интервью, разве что автор ставит вопросы и сам же на них отвечает, так что это, пожалуй, не совсем интервью. На вопрос, откуда прибывают дети, автор сам себе отвечает, что на две трети они из «беднейших и наихудших в криминальном отношении городов» Сальвадора, Гватемалы и Гондураса. Я задумываюсь над его формулировкой «беднейшие и наихудшие в криминальном отношении города» и пытаюсь понять, что может подразумевать такое схематичное описание географических мест, откуда в Соединенные Штаты прибывают дети-иммигранты. Как намекает формулировка, эти дети нам абсолютно чужие. Они выходцы из некой варварской реальности. К тому же эти дети, вероятнее всего, не белые. Далее на вопрос, почему же их тут же не депортируют обратно, читателю сообщают: «Согласно принятому при двухпартийной поддержке статуту по противодействию торговле людьми… прибывшие из Центральной Америки несовершеннолетние не подлежат немедленной депортации, поскольку прежде суд должен рассмотреть их дело. Политика Соединенных Штатов разрешает немедленную высылку несовершеннолетних детей-мексиканцев, задержанных при переходе границы». Ох уж мне это «разрешает» в последнем предложении. Можно подумать, автор статьи старается смягчить ответ на вопрос «Почему детей не депортируют немедленно?» и успокоить читателя: мол, не тревожьтесь, уж мексиканских-то детей мы у себя не удерживаем, наша политика, по счастью, «разрешает» быстро отсылать их назад в их страну. Как отослали бы девочек Мануэлы, не разреши им сердобольный агент пограничного патруля пересечь границу. А скольких детей отправляют назад сразу, не дав им шанса высказать свои обоснованные или необоснованные опасения?

Никто не рассматривает притекающих в эту страну детей как беженцев, спасающихся от кошмаров войны, которая охватывает все полушарие, во всяком случае, от этих самых гор и ниже до границы, отделяющей южные пустыни США от северных пустынь Мексики, расползается по мексиканским сьеррам и лесам, а оттуда на юг через влажно-тропические леса Гватемалы и Сальвадор до самых гор Селаке на западе Гондураса. Никто не видит в этих детях жертв исторической войны, длящейся уже много десятилетий. Все только удивляются: какая такая война, где? Зачем они здесь? Чего ради заявились в Соединенные Штаты? Что нам с ними делать? И никто не спросит: почему эти дети бежали из дома, из родных мест?

Почему мы не можем просто взять и вернуться домой? – спрашивает мальчик.

Он все возится на заднем сиденье со своим поляроидом, вертит так и этак, приспосабливаясь правильно держать его при съемке, читает инструкцию и брюзжит.

Здесь все равно ничего путного не нафоткаешь, жалуется он. Что бы мы ни проезжали, все ветхое, уродское, как будто там привидения.

Правда? Там живут привидения? – с любопытством вопрошает девочка.

Нет, малышка, наоборот, я как раз говорю, нет там никаких привидений.

Хотя допускаю, что в каком-то смысле они там есть. Чем дальше мы заезжаем в глубь этой местности, тем сильнее у меня ощущение, что я вижу останки и руины. Мы едем мимо заброшенной молочной фермы, и мальчик говорит:

Представляете первого человека, кто вообще додумался доить корову? Ну и чудак он был.

Зоофилия, некстати приходит мне на ум, но вслух я этого не произношу. Не знаю, что думает на сей счет мой муж, но он тоже хранит молчание. Девочка высказывает предположение, что этот первый доильщик коровы, наверное, думал, что если хорошенько потянуть, ну, эти, у коровки внизу, то на коровкиной шее задзиньдзинькает колокольчик.

Зазвенит, поправляет ее мальчик.

А молоко вдруг к-а-а-к брызнет, продолжает девочка, обращая ноль внимания на слова брата.

Я слегка поворачиваю зеркало заднего вида и смотрю на нее: на лице широкая улыбка, одновременно безмятежная и проказливая. У меня придумывается чуть более вменяемое объяснение: