Не дёргайся, граф! Снимаю! (СИ) - Томская Светлана - Страница 2

Сколько раз я, подходя к бассейну, смотрела на бетонную плиту над крыльцом и думала: «Что, если такая дура ухнет вниз?»

Сердце сжалось.

— Назад! — заорала я. — Быстро!

Пацаны остановились. Привыкли реагировать на тренерские вопли. Но я ж не тренер. Попятились и замерли в растерянности.

Кинулась к ним. Всего метра два.

Грохот.

Успела схватить ближайшего пацана за капюшон, швырнула его в дверной проём. Второй прыгнул сам.

Я следом. Ещё один шаг — и я буду внутри, успеваю.

Нога поехала. Проклятая наледь. Я упала на колено.

Справа очень близко рухнул каменный блок

Я попыталась вскочить.

Удар. Темнота.

— Пить, — прошептала я.

Тишина.

Как же хочется пить.

Я облизала пересохшие губы. Язык задел трещинку на нижней, и я поморщилась от боли. Во рту появился привкус крови.

Что происходит?

С трудом разлепила глаза и уставилась на потолок. В полумраке по белой штукатурке плясали рыжеватые язычки света, подрагивающие от каждого движения воздуха.

Это ненормально…

Я повернула голову, и мысль оборвалась. В углу икона в потемневшем металлическом окладе. Перед ней лампадка. Это она отбрасывала огненные блики на потолок и стены.

Рядом с кроватью на табурете — глиняный кувшин, покрытый вышитым полотенцем, а рядом простая глазурованная чашка. Уж я-то, в отличие от своей героини, знала, что такое глазурованная чашка.

Нет!

Нет, не так… Не-е-е-т!

Я зажмурилась. Но стало только хуже. На меня обрушились воспоминания вместе с бетонными балками козырька. Абсолютно чёткие воспоминания.

Я умерла? Или в коме? Лучше, конечно, первое. Если меня вытащат, и я останусь калекой, то… куда дальше? Кому я нужна, бывшая детдомовка?

Вот только я материалист до мозга костей. Если я всё ещё способна мыслить, значит, я существую.

Я подвигала руками, затем ногами. Всё работало. Втянула в себя пропитанный ароматами сушёных трав воздух и тут же поморщилась от неприятного запаха собственного пота. Похоже, я тут в жару валялась неизвестно сколько. Интересно где? И кто я теперь?

Щипать себя я не стала. Без того ярких ощущений было больше, чем достаточно: промокшая, хоть выжимай, рубашка, саднящая губа, по которой я снова машинально провела языком, и жажда, которую следовало утолить немедленно.

Я села на кровати. От слишком резкого движения закружилась голова, пришлось несколько мгновений переждать.

Но терпеть больше не было сил, и я, опираясь на край кровати одной рукой, второй потянулась к чашке. К счастью, вода в ней была. Едва ли я смогла бы сейчас поднять тяжёлый кувшин. А в том, что он тяжёлый, сомнений не было. У меня чашка-то едва не выскользнула из ослабевших пальцев.

Воду я выпила залпом. Тёплая и немного затхлая. Но оторваться я не могла. И только потом подумала, что вода, скорее всего, сырая.

Ничего. Если этот организм — почему-то телом называть себя больше не хотелось — всё время на этой воде жил и, кажется, выжил, значит, и я сразу не умру. А там разберёмся.

После воды стало немного легче, но ненадолго. Пить всё ещё хотелось, и к тому же к жажде добавилось чувство голода.

У меня всё-таки получилось справиться с кувшином и налить себе ещё одну чашку воды. Выпила почти полностью, оставив немного на дне. Ровно столько, чтобы плеснуть себе на ладошку и, словно кошка лапкой, умыть лицо.

Взгляд задержался на кистях. Пальчики тоненькие, кожа на руках почти прозрачная. Своего маникюра я, разумеется, на ногтях не увидела, но хоть сами ногти аккуратные и грязи под ними не видно. Ещё бы в зеркало посмотреться. Пока я могла видеть только свои волосы, и они показались мне такими же, как мои, только длиннее.

Только потом я, наконец, оглядела комнату, в которой оказалась. Никакой печи, покрытой изразцами, не увидела, зато заметила квадратный выступ в углу, сливавшийся со стеной. Скорее всего, печь была на первом этаже, а через эту комнату проходила труба — местное отопление. Проверять, так ли это, пока не стала. Не самое важное.

Окна были закрыты ставнями, в щель между которыми пробивался дневной свет.

Вдали ударил колокол.

Я закрыла глаза. Глубокий вдох и медленный выдох.

Пора было принимать эту реальность.

Дверь скрипнула.

Я вздрогнула и повернула голову.

— Барышня! — Пожилая женщина в тёмном платье и белом чепце бросилась к моим ногам и сжала мои руки своими большими шершавыми ладонями. — Катенька! Ой, простите, Катерина Павловна, очнулись, душенька!

Я смутилась. Радость женщины была такой неподдельной, что я почувствовала угрызения совести. Катенька, которую она любила, скорее всего, умерла. Не думаю, что произошёл обмен душами. Едва ли от меня той что-то осталось.

Но что уж теперь? Я помнила правило всех попаданок — не выдавать своего попаданства. Мало ли чем встретит местный люд самозванку: костры и психушки никто не отменял. Тем более что я до сих пор не знаю, куда попала.

Что там у нас в запасе из методов защиты? Амнезия. Это, пожалуй, на крайний случай. А сейчас нужно осторожно вызнать, кто мне эта женщина и как её называть. Ясно же, что не родственница.

— Слава Богу, очнулись, — повторила она, — три дня, голубушка, в беспамятстве были, в жару метались… Не чаяла, что выживете.

По лицу женщины текли слёзы, она гладила мою руку и крестилась.

— Господь услышал. Вернул вас. Маменька с папенькой на небесах отмолили.

Стоп! В голове что-то щёлкнуло.

Маменька с папенькой? Получается, я и в этом мире сирота? Сердце сжалось от тоски. Что ж мне так не везёт-то?

— А Варвара Петровна, — продолжала женщина, — уж собирались за батюшкой посылать, соборовать вас, а вы возьми и очнись.

— Варвара Петровна? — встрепенулась я.

— Ну да, тётушка ваша.

Варвара, мать её, Петровна? У меня по всему телу прошла волна дрожи. Такого совпадения просто не могло быть.

— А дядюшка как поживает? — дрогнувшим голосом спросила я.

— Михаил Александрович здоров, и Софьюшка, кузина ваша, слава богу, здорова.

У меня закружилась голова.

Это было невозможно.

Смешно, конечно, что в попаданство я уже поверила, а вот поверить в то, что имена полностью совпадут с теми, что я придумала для своей книги, оказалось сложнее.

Ну да, и меня она Катериной Павловной назвала. Осталось выяснить, Вересаева я или нет, да спросить про фотоателье. Только если на именах совпадения закончились, то эта женщина решит, что я заговариваюсь.

— Нянюшка, — вырвалось у меня. — Мне бы помыться. Пахнет от меня дурно. И поесть чего-нибудь лёгкого.

— Сейчас устрою, голубушка. Кашу принесу и скажу, чтобы воды натаскали. Оботру вас тёплой водичкой.

На нянюшку она откликнулась, как и положено. Да и вылетело у меня это слово так легко, будто я с детства его произносила. Наверное, память хозяйки организма возвращается. Это было бы нелишним.

— Погоди, нянюшка, — окликнула я женщину, уже бросившуюся к дверям, — а как я заболела?

Лицо женщины окаменело, губы сжались.

— Да разве ж вы не помните?

— Плохо помню, ты ж сама сказала, что три дня в жару была.

— Да и немудрено. Как только Варвара Петровна объявила, что купец вас сватает, так вы и сомлели. Отнесли вас наверх, а вы горячая вся.

— Купец? А имя того купца?

У няни сошлись брови над переносицей.

— Фёдор Степанович Шубин, — сердито сказала она. — Он, знамо дело, купец первой гильдии. Так и что с того? Видано ли дворянку за купца отдавать? Батюшка ваш в гробу перевернётся. Да ещё в приданое за вами дело всей жизни Павла Александровича — фотоателье — Варвара Петровна купцу обещала… Что с вами, Катерина Павловна?

— Всё в порядке, нянюшка, — с трудом выдавила я, — это от голода голова закружилась.

— Бегу уже…

Дверь за Марфой Григорьевной захлопнулась, а в том, что зовут её Марфой Григорьевной, я уже не сомневалась. Именно это имя я выбрала для няни моей героини — Екатерины Павловны Вересаевой.